Книга Книга Фейшеса, страница 142 – Жауме Кабре

* * *

Услышав, как звон большого колокола созывает сестер на молитву Девятого часа, Жуной понял, что Клара не придет, чтобы сказать: «Прощайте, отец мой, спасибо». Косое солнце отбрасывало тени в огороде. Монах предпочел не гадать, отчего же, сестра Клара, как же так. И все же, вопреки его воле, к каплям пота примешались мятежные слезы.

Все сестры, независимо от чина, поочередно подметают и моют полы: от этой обязанности освобождены лишь мать аббатиса и те, кто болен. Капитулярная монахиня исполняет этот смиренный труд с радостью, зная, что всякое служение угодно Господу, взирающему лишь на чистоту сердца. Иисус плотничал, апостолы рыбачили, и мы, в подражание им и во славу Божию, беремся за скромные ремесла и черную работу, убирая и чистя, словно в святом Назарете (из Части третьей).

Ни одна сестра не имеет права держать у себя книги без разрешения; в дозволенных к использованию книгах нельзя делать пометок или знаков, и они должны быть возвращены библиотекарше в том же хорошем состоянии, в каком были выданы (из Части четвертой).

В отличие от других общин и благочестивых институтов, все сестры нашей обители обязаны подвергать себя общим испытаниям и лишениям, а также, с одобрения настоятельницы, могут дополнительно применять к себе личные практики умерщвления плоти (из Части девятой).

Фра Жуной всю ночь не спал, размышляя о своем бессилии и терзаясь искушением бежать, однако сделать это не решился. Слишком много лет он прожил такой жизнью, чтобы бездумно разбить ее о ночную тьму. Его одолевал то страх, то гнев. В голове рождались мысли, прежде непредставимые. Откуда в аббатисе, острой, как лезвие, этот дух – знак святости или фанатизма? Почему с ней невозможно спорить? Жуной заметил, что через высокое окно в келью льется теплый свет. Пододвинул стул к стене, взобрался на него. Увидел убывающий месяц, сонно плывущий над горизонтом. Зачарованно вслушался в его тишину. Он знал: убывающий месяц молчит, полусонный, разве что тихо напевает себе под нос печальную мелодию в миноре. Растущий же – шумный, мощный. Ухватившись за решетку, лицом к пейзажу, он думал о том, что аббатиса не способна замечать такие тонкости, вечно она ходит с опущенной головой, когда не бранит его за что-нибудь.

Он повернулся, поглядел на свирель работы Паскуаля, служившую ему в этой суровой ссылке единственным собеседником, и горько усмехнулся. Ночью нельзя играть даже на таком простом инструменте. Будь в Ла-Рапите хоть плохонькая фисгармония, как бы все было иначе! Он смертельно устал и от святых обычаев, и от устава, который ему пришлось вызубрить на память, чтобы располагать доводами в разговорах с аббатисой, но перед ней он все равно немел и цепенел от страха.

Ночь прошла без сна, глаза опухли от бессонницы, а может, от слез. Когда колокол Эудоксии возвестил утреню, Жуной понял: не уснуть. Обычно он приходил в холодную часовню за полчаса до мессы на случай, если кому-то из монахинь в неурочный час понадобится исповедаться, и читал бревиарий. Монотонное чтение за годы стало пустым и не приносило уже ни капли духовного утешения – надежда иссякла.

В то утро фра Жуной явился в ризницу прямо перед началом службы, даже не дотронулся до бревиария и не присел на скамью в исповедальне. Одна мысль не давала ему покоя.