Книга Книга Фейшеса, страница 139 – Жауме Кабре

Оставшись в одиночестве, у витражного окна под высоким фикусом Маурисий вскрыл конверт. Ему казалось, что в воздухе до сих пор стоит прогорклый запах пыли, дороги и конского пота, принесенный гонцом, и он поднес к носу платок.

— «Преосвященнейший владыка».

Он недовольно поморщился и позвонил в колокольчик. В ту же секунду в кабинет бесшумно вошел патер Рубинатс, словно поджидавший за дверью. Епископ, не глядя, помахал письмом:

— Поспособствуйте мне, патер: тут все по-латыни. – И сел, терпеливо ожидая.

— «Преосвященнейший владыка, – начал секретарь. – Считаю своим долгом уведомить вас о происшествии, которого никто из нас не желал. Через два дня после того, как нас покинул назначенный вами для расследования дела инквизитор, монсеньор Рубинатс, – секретарь приподнял голову, несколько польщенный, – и заключил исповедника в келью, нечестивый монах, страшась кары, бежал этой ночью, зная, что за ним скоро придут. Мы, слабые женщины, не смогли его задержать. Куда он направился, неизвестно. Сообщаю вам об этом, дабы вы, в мудрости своей, распорядились, как подобает. Смиреннейшая ваша дочь во Христе, мать Доротея Вордсворт, аббатиса монастыря Ла-Рапита Цистерцианского ордена строгого соблюдения обета бедности».

— И прочая, прочая! – взорвался епископ Фейшесский. – Чертовы… никчемные дуры!

Рубинатс продолжал восхищаться строгой латынью странной монахини, пока его преосвященство метал громы и молнии. А когда утихли последние раскаты, спросил:

— Значит, суда не будет?

Маурисий, цедя ненависть, медленно проговорил:

— Этот отступник сбежал на край света. Позорное бегство – доказательство его вины. Надо спросить у патера Каньямереса, можно ли судить виновного заочно.

— Обвиняемого.

— Кого угодно. Сейчас меня больше всего волнует, как сообщить монсеньору Кардуччи.

— Он будет к ужину, ваше преосвященство.

— Знаю, знаю. Пока все по-старому. Сделайте так, чтобы ни весть, ни гонец не покидали этих стен. Убедитесь, что о содержании письма он ничего не знает. И пусть не болтает со слугами на кухне. – Вздохнув, он встал. – Пора благословлять орган. Скажите патеру Лупиану, пусть едет со мной.

Маурисий четырьмя яростными шагами покинул кабинет и, нетерпеливо постукивая по сиденью фаэтона, ждал, пока хранитель музея, скованный артритом, влезет в экипаж. Солнце не решалось сильно жечь: его лик скрывали низкие тучи.

Монахиня Ла-Рапиты не должна гримасничать, смеяться, плакать, бегать, прыгать, рыдать или вздыхать, за исключением чрезвычайных обстоятельств, когда она не в силах себя контролировать (из Части шестой).

Она следит за состоянием литургических облачений и заботится, чтобы сестры портнихи продлевали их службу до пределов, дозволенных приличием, ибо нищета обители не позволяет обновлять их должным образом. Хранит облачения в ящиках и обзаводится средствами против моли (из Части третьей).

Решения в обители принимает мать аббатиса. Однако она обязана выслушать мнение капитула, который, обсудив вопрос, выражает его посредством белых и черных шаров – старинный обычай, идеально подходящий нам, ибо исключает лишние слова и колебания (из Части девятой).

В Ла-Рапите солнце в зените большую часть года палит нещадно. Это мертвый час, когда листья на деревьях вянут, а все живое уступает место неумолчной цикаде – единственному созданию, которое осмеливается подавать признаки жизни. В полдень фра Жуной не спал. Он бродил по своему крошечному огороду, где негде было спрятаться в тени, стойко перенося зной и чувствуя, как капли пота стекают по телу под рясой. Монах ждал. Семья сестры Клары приехала после обеда и теперь вела переговоры с аббатисой. Фра Жуной нетерпеливо ждал, когда звон колокольчика возвестит о конце беседы. Ему хотелось попрощаться с сестрой Кларой в последний раз. Ее уход был для него особым торжеством – маленькой победой над чопорной Доротеей, доказательством, что жизнь важнее покаяния. Он хотел напутствовать девушку искать счастье без ложной вины, ведь ее жизнь только начинается. А в глубине души ему хотелось услышать слова благодарности из уст этого хрупкого создания: «Вы спасли мне жизнь, отец мой, я вечно вам признательна, вы вырвали меня из ада, из лап этих гиен, отец мой». Дойдя до середины огорода, он посмотрел вверх, на стену, за которой лежало кладбище, и удивился тому, что в такой час в небе кружит огромная летучая мышь – в ярком свете она казалась размером с куропатку – и выписывает в воздухе безумные пируэты между кладбищенской стеной и огородом. Фра Жуной от нетерпения схватил мотыгу и яростно вонзил в землю, прокопав бесполезную борозду: в ней не было ни семян, ни животворной воды, да он и не собирался ничего выращивать. Пот лился рекой.