Книга Книга Фейшеса, страница 155 – Жауме Кабре

* * *

— Я умел говорить с людьми, сидя за органом во время службы. Они замолкали и благоговейно внимали литургии.

— Все слушали, как ты играешь, сын мой. – Отец Модест с неприязнью взглянул на растрепанные волосы Жуноя и устало сел.

— Они внимали сердцу, а музыка им помогала. Поэтому в те минуты я говорил с ними, и они меня понимали. А вот словами говорить мне не дано. – И Жуной воззрился на свои мозолистые ладони. – За годы епитимьи я отвык от клавиш.

— Это полезно для души, сын мой, – вкрадчиво ответил отец Модест, мучаясь изжогой, как бывало всякий раз, когда ему случалось переесть на ужин жареного.

— Это не может быть полезно для души, если музыка помогала мне быть… не знаю, лучше.

— Музыка совращала тебя с верного пути.

— Нет, отец мой. – Монах смотрел на него, широко раскрывая глаза на истощенном от многодневной усталости лице. – И простите меня, я думаю, что понять это вы не способны.

— Не зазнавайся, сын мой, – сложил перед собой руки отец Модест. – Я знаю, что идет тебе на пользу, а что губит: музыка уводила тебя от Бога в мир.

— Я играл для Бога, отец мой!

— Ты играл для себя! – Тут отец Модест повысил голос и прямо посмотрел узнику в глаза. Его мучила изжога, и во рту чувствовался неприятный вкус лаврового листа и лука. – К тому же дело сделано: теперь ты никогда уже не сможешь играть на органе. Богу угодно, чтобы ты использовал эти руки для дел более смиренных, – например, чтобы махать мотыгой, подумал отец Модест, – и возвышенных.

— Потому что вы так решили, отец мой?

— Потому что Бог так решил.

Густое, вязкое молчание разделило монахов: они боялись друг друга. Одного пугала власть, другого крылья. Свет солнца угасал, и келью наполняли тени.

— Отец мой, боже меня упаси от гордыни. – Узник не решался на него посмотреть. – И все же за прошедшие годы я, несомненно, понял, что Бог не на стороне печали и безобразия. Музыка от Бога. Иначе Бога нет.

— Что ты мелешь!

— Вы искалечили мне руки, но у меня остался слух.

— О чем это ты? – встревожился настоятель.

— Я могу слушать, как играет фра Анджел… Если ему удалось чему-нибудь научиться за несколько лет. Могу слушать, как поет женщина у реки. Вы слышите? – Он замер, требуя тишины. – Или птиц. И все это, – дерзко продолжал он, – вы у меня не отнимете. Даже во имя Бога.

Модест встал, пылая гневом. Направился к двери и с силой ее распахнул. С порога он устремил суровый взгляд на бесформенную тень монаха:

— Ты впал в смертный грех гордыни и высокомерия, сын мой. Захочешь исповедаться – проси.

Фра Жуной, из уважения поднявшийся со стула, остался один, в недоумении. Так он и знал: им не понять друг друга.

Преподобной аббатисе или, по ее поручению, матери приорше всегда докладывают о посетителях, приехавших навестить кого-либо из сестер, и о доставленных им письмах, чтобы они могли разузнать – из писем или же у посетителей – об их целях и намерениях, перед тем как решить, необходимо ли предупредить сестру, для которой они прибыли, или же обратиться к ней с назидательным письмом. Если сестра желает написать кому-то из мирян, она должна испросить разрешение и показать свое письмо в знак доверия вышестоящим.

В тысяча восемьсот семьдесят пятом году от Рождества Христова бережливость вынудила нас объединить должности приорши и матери аббатисы (из Части восьмой).