Книга Книга Фейшеса, страница 16 – Жауме Кабре

— Открой, Монсеррат! Открой, тебе говорят!

Внезапно очутившийся во тьме Энрик не мог вынести подобного унижения. В припадке гнева, не в состоянии осознать, в каком он виде, раздетый догола мужчина бил кулаками по дубовой двери, бесстыдно обнажив готовое выстрелить орудие похоти и мести. Монсеррат дрожала всем телом, горя желанием и не смея двинуться с места. И для нее не бесследно прошли долгие месяцы сомнений и надежд. Ей думалось, что жизнь непростая штука, а стукотня, наверное, разбудила уже полгорода. Пора было с этим покончить: она распахнула дверь и дрожащим голосом задала бессмысленный вопрос:

— Чего изволите?

Энрик шагнул раз-два, ухватился за полные груди и навалился на нее всем телом – отчасти для того, чтобы себя обезопасить, отчасти потому, что ей того хотелось. Монсеррат нащупала член и сжала его обеими руками.

— Я не хочу забеременеть, сеньор Турмеда.

Дальнейших объяснений не понадобилось: после бесконечного ожидания плоть взяла свое. Они упали на пол, радуясь прохладе каменных плит; соитие было яростным, слышалось только порывистое дыхание. Монсеррат, чрезвычайно обеспокоенная вопросом предохранения, вела непрестанное наблюдение за детородным органом, в мыслях о котором провела столько бессонных ночей, а посему не выпускала его из рук и со слезами ласкала. Они утолили свой голод в тишине, не глядя друг другу в глаза, свершили таинство, которого оба, чего уж говорить, так долго жаждали; и в четверть первого она выпроводила его из своей спальни, не говоря ни слова. Ни он, ни она не заметили, что за все это время ни разу не поцеловались. Бессонной ночью, лежа в постели, Монсеррат думала о том, что многое теперь изменилось и нужно действовать поосторожнее, потому что лучше всего сделать так, чтобы все оставалось по-прежнему.

С той ночи его волнение утихло: канат был разрублен, их больше не кидало из стороны в сторону, и втайне от всех, за закрытыми дверями, оба могли дать напряжению выход и бесстыдно предаваться плотским утехам, утолять постоянную жажду. И вновь наступала полночь, и Монсеррат стояла обнаженная на ступенях ведущей к ней в комнату лестницы, а Энрик бросался на любовницу, требуя, чтобы та побаловала его, и Монсеррат ласкала набухший член или ерошила прилизанные, тщательно причесанные волосы, в порыве страсти их разлохмачивая. Никто и никогда в жизни не видел таким сеньора Турмеду, всегда щеголявшего аккуратным набриолиненным пробором. И Монсеррат стояла обнаженная на кухне, а Энрик подбирался к ней сзади, и Монсеррат стояла обнаженная в любом уголке дома, стирая из его памяти изветшалое воспоминание о Франсине, а он преследовал ее и был счастлив, что не мучается мыслью о лице Франсины, – счастлив своей тайной и тем, как ужаснулись бы все, если бы узнали. Долгий месяц он провел в упоении новой страсти, когда каждый день любовники открывали друг в друге что-то новое, но мало-помалу Энрику незаметно прискучило безудержное вожделение, с которым оба предавались влечению, не глядя в глаза, не целуясь и переговариваясь одними жестами. Тогда сеньор Турмеда стал грезить о новой, более высокой любви, которая даст ему возможность быть мечтательным и щедрым, не ограничиваясь влечениями плоти, и тут незаменимым помощником оказался Солер. Истинный знаток городских, областных и даже столичных развлечений, по ночам он часто направлял духовные искания своего хозяина в заведение «У Маньяны» у горного перевала Монкады, куда гнал коня галопом через тьму, за что Энрик был бесконечно благодарен молчаливому слуге, так хорошо знавшему свет. В первый же день он встретил там Тинетту, изящную даму с благородной осанкой, понял, что таких женщин на свете единицы, и стал ездить к ней каждую неделю, позволяя ей себя любить, строя воздушные замки, потому что эта красавица была способна заставить его заново родиться одним движением мизинца, проникновенным взглядом в полумраке. Тинетта, шептал он, я от тебя без ума, будь навеки моей, Тинетта, а она делала вид, что не расслышала, и нежно гладила его по голове, улыбалась и проводила пальчиком по взбудораженному телу Энрика, и отвечала, не говори глупостей, Жуан, а то раскаешься. И Энрик изумлялся ее хладнокровию, не в силах уяснить, что для нее эта беседа повторялась семь раз в неделю, а то и больше. Тинетта, гибкая, белокожая, легкое дыхание Тинетты. А Монсеррат помалкивала, потому что вылазки хозяина были не ее ума делом. И с удвоенной страстью отдавалась ему, когда наступал ее черед.