Книга Книга Фейшеса, страница 18 – Жауме Кабре

Захлопнулись железные ворота, сторож всегда отлично слышал этот звук, и начался первый из пяти обходов, которые он обязан был делать каждый божий вечер – он, а с ним Скелет, он, а за ним страх. Пеп никогда не признавался никому, даже жене, которая уже умерла, бедняжка, что, как только он оставался один, ему становилось очень страшно и, если бы не Скелет, он давно бы попросился на другую работу. Никаких происшествий, конечно, не ожидалось. Происшествий на мануфактуре Ригау не было никогда, но вся эта тишина и тьма встают комом в горле и, если ты их не проглотил, задевают больную струну страха.

* * *

В тот вечер, выйдя из ворот мануфактуры, Меркадер, как почти все мужчины, заглянул в таверну «У Чикоя» разведать, что да как. Он обычно закуривал трубку, дожидаясь, пока ему поднесут рюмочку, а потом продвигался к столу, за которым Тонет Кабот по прозвищу Нищета ораторствовал перед тремя или четырьмя слушателями. Меркадера привлекал этот человек: он умел выражать мысли словами и понятно объяснять их даже совсем незнакомым людям. Сам Меркадер тоже думал, но оставлял свои глупости при себе и пережевывал их часами, а после от них оставалась горечь во рту. Тогда он устало сплевывал, будь то хоть возле станка, хоть в четырех шагах от управляющего. К тому же Нищета имел особый дар: он выражал словами именно те вещи, которые думались и самому Меркадеру. За это Меркадер им восхищался и, наверное, был бы готов сделать что угодно, если это задумал Нищета. Он не ошибся: говорили они все о том же. О том, что всем осточертело. Сегодня он подсел поближе, не здороваясь, и с жадностью стал посасывать потемневшую трубку. Из-под вислых усов Нищета говорил, что приближается война, вполголоса, будто боялся привлечь внимание слишком многих, но с жаром, и к нему нельзя было не прислушаться.

— Мы оказались в том же положении, что и двенадцать лет назад.

— Я ничего не помню о том, что было двенадцать лет назад.

— В том-то и беда наша, друг Агусти. Ну ничего, я тебе напомню. – Он уселся поудобнее, отхлебнул из кувшина и начал заготовленную речь. – Правительство говорит о войне, армия ее организует. Отлично. А кому за все приходится платить? Рабочему классу, товарищи-братья. – Нищета повысил голос, и на него обратили внимание сидящие за соседними столиками, прервали разговоры и стали слушать речь. – Мы не можем позволить, чтобы на нас взвалили всю тяжесть войны. Вот смотри, ты, этот, как его, Агусти, – оратор гневно указал на собутыльника, – сколько сыновей промышленников, – тут он ткнул пальцем в сторону фабрики, – послали на войну? Ни единого человека. Есть люди, которые могут откупиться от воинской повинности, и всё тут, и не о чем больше толковать. Так было, есть и будет.

Тут привалившийся к стене человек, голос которого звучал обреченно и устало, потерянно пробормотал: ну и что ты будешь делать?

— Сплотимся, братья! – последовал окончательный вывод. – А то через три дня всех нас пошлют бить мавров, черт бы их побрал.

Спор разрастался. Одни были полностью согласны с тем, что сказал Нищета. Другие недоверчиво хмурились (этот тип хочет устроить бучу, знаем мы его), но слушали все. И для пущей ясности раздались два или три довода о том, что некоторые наши родственники или мы сами, здесь сидящие, на следующей неделе уже отчалим в Африку.