Книга Книга Фейшеса, страница 178 – Жауме Кабре

Генерал Неулатс воспользовался тем, что писатель откинулся в кресле, смакуя сладость собственной риторики, и решил возразить, хотя и побаивался, что ему не даст договорить непоседа Мария, опять подсевшая к столу. Тут француженка внезапно вскочила, пробормотала «pardon, je m’excuse»^[100] и потащила мужа к веранде, шепотом укоряя его за невнимание к окружающим. Перемены, происшедшие в составе слушателей, генерала не обескуражили. Он заявил, что вполне согласен с молодым человеком – и указал на прозаика кончиком трости, чем глубоко оскорбил юного автора, – но желал бы уточнить, – и стукнул тростью об пол, – что тоже работал с человеческим материалом. «Кто может быть человечнее солдата?» – вопрошал старый вояка, не давая никому ответить. И продолжал рассуждать о том, как опыт на полях сражений учит жить. «Дамы и господа», – провозгласил он для вящей торжественности, перевел дыхание, пользуясь тем, что непоседливой Марии опять куда-то понадобилось бежать, и снова ринулся в атаку, твердя, что опыт на полях сражений приносит плоды отменной зрелости, как пышущая жаром печь. Генерал досадовал, что егоза удалилась не вовремя и ему не удалось блеснуть перед ней внезапно пришедшим в голову сравнением. В общем и целом он тоже готов был пособить всем тем, кому нужны советы. Ведь армия есть истинная школа жизни, ведь опыт…

Однако еще раз повторить свои жалкие доводы Неулатсу не удалось. Прозаик восстал из глубин кресла, воодушевленный поворотом разговора, и принялся доказывать, что существуют и другие источники жизненного опыта, как, скажем, литература. Разговор перешел к более общим темам, на которые у многих найдется что сказать: о профессиональной деятельности мужей разодетых дам с жеманными голосами, о познаниях, которые можно извлечь из десятидневного пребывания в Париже, открыв для себя новые горизонты, – и это школа жизни, – и о духовном росте посредством служения Богу. «Говорят, об этом немало знает сеньорита Турмеда», – таинственно заметил кто-то, а другой добавил, что набраться опыта лучше всего на корабле, плывущем на Майорку, ибо ничто не сравнится с морским путешествием, о да, море – суровая школа, где закаляется дух. Когда Мария Франш в третий или уже четвертый раз подсела к столу, она присоединилась к беседе о достоинствах риса а-ля банда. Потом ей удалось вкратце изложить свой взгляд на роль женщин в литературе. Ее мнение получило горячую поддержку генерала – согласен, искусство дело женское, – и холодный прием со стороны писателя. Свет ускользал в прореху ночи, и никто, за исключением месье Дебюсси, который допоздна не мог найти, с кем бы сыграть в бильярд, не заметил, что за весь день Витольд Любовский ни разу не показывался в обществе.

В ту ночь незадачливый отпрыск почтенного семейства проигрывал в покер генералу, писателю и месье Дебюсси. Не то чтобы ставили слишком яростно, но юнец совершенно не умел оценивать ситуацию и на своих ошибках не учился. Игроки сидели за круглым столом, у безмолвного рояля. В тишине спящего пансионата слышны были только легкие шаги ночного официанта. Дебюсси корил себя за крупную ставку. Сперва ему повезло с тройкой королей, но генерал, в игре умевший ясно мыслить, уравнял его ставку и на тройке тузов выручил целую кучу дуро. Кто-то заметил – видя, как приуныл безбородый тихоня, – что пора бы расходиться, но тот, вопреки обыкновению, заговорил и попросил сыграть еще партию-другую: нынче ему не повезло и хотелось отыграться. Все согласились, и подросток так разволновался, что начал делать ставки безрассудно и по-крупному. Во второй партии юноша вынужден был пасовать, оставив на столе сто дуро, опрометчиво поставленных на карту, ибо посчитал, что пара девяток ничего хорошего не гарантирует. Он молча вышел из-за стола и направился в главный вестибюль. В этот момент Любовский спускался в сад в надежде, что ночью никого не встретит. Ему хотелось прогуляться в одиночестве, чтобы развеять печаль, но на пути стоял подросток.