Книга Книга Фейшеса, страница 180 – Жауме Кабре

Витольд немного поразмыслил, не является ли способом познания и музыка месье Дебюсси, но тут же решил отказаться от этого предположения: такой поворот излишне усложнял картину. Признаться, он был тронут; возможно, даже расплакался. Однако предпринять сверхчеловеческое усилие, достаточное для того, чтобы разрушить очередное нагромождение умозрительных рассуждений, Любовский не мог. Только что минула полночь. Он не слыхал, как некоторое время назад кто-то осторожно постучался к нему в дверь, ибо в те мгновения был внизу, наедине с музыкой француза. Витольд протер глаза, уставшие от слез и размышлений. Он поглядел на свои записки, стиль которых оставлял желать лучшего – чего ждать от человека столь отчаявшегося? – и не смог разобрать слов. И с некоторым усилием поставил точку, словно ему было нелегко завершить завязавшуюся битву с безрассудством. Покачал головой, отбросил перо и вздохнул.

— Вы говорили мне, что музыка – та же азартная игра.

Любовский, взъерошенный, с горящими глазами, вел Дебюсси за собой к платановой аллее за пансионатом. Сухие листья с приятным шорохом стелились им под ноги, словно мягкий ковер. В час послеполуденного затишья птиц было мало; безмолвие располагало к откровенности.

— В каком-то смысле да, – согласился композитор.

— Фраза блестящая, – вещал Витольд, как будто извлекая из глубины души тщательно обдуманные мысли. – И все же, сдается мне, это всего лишь фраза.

Он взволнованно потеребил бороду и признался:

— Вчера я слышал, как вы играли.

— Вчера? Я же играл совсем тихонько, – попытался оправдаться музыкант.

— Мне было все прекрасно слышно. Я вас слушал.

— И, стало быть, пришли к определенному заключению?

— В идее азартной игры, то есть стечения обстоятельств, мне видится логическая ошибка. – Юноша приостановился; Дебюсси вежливо ждал. – Чувства такого рода, – продолжал поляк, – не могут зависеть от прихоти случая.

— Музыка – это не только чувства, месье Любовский.

— К тому-то я и клоню. – Витольд с видом торжествующего страдальца зашагал дальше. – В этих сочинениях чувствуется намерение, то есть ваша собственная воля. И композиторское знание, положим, мастерство, именно ваше, а не месье Случая.

Дебюсси улыбнулся на ходу. Засунул руки в карманы и принялся шевелить пальцами, словно намереваясь расправить крылья пиджака и полетать по небу.

— Насчет воли вы правы, месье Любовский. Но заметьте, – он с уважением взглянул на собеседника, – что изъявление моей воли напрямую связано с тем, как воздействуют на вас сочетания двенадцати полутонов, от ноты до и до ноты си, их попеременное присутствие и отсутствие.

— Вы все пытаетесь свести к математической задаче? – ужаснулся Витольд.

— Отчасти. Поймите, количество возможных комбинаций колоссально, однако не беспредельно. Вам ясен ход рассуждения?

— Пока что ясен.

— Стало быть, если мы условимся до поры до времени не уделять внимания тембровой окраске, вполне возможно, что когда-нибудь другой композитор заново сочинит моего «Пеллеаса»… – Тут он запнулся и слегка смущенно поправился: – Или Девятую симфонию Шуберта.

— Эпигонство.

— Вовсе нет, месье Любовский, – совпадение.

— Выходит, музыку ждет гибель от удушья?

— Не знаю. Во всяком случае, это не исключено, если мы не придумаем новую гармоническую систему.