Книга Книга Фейшеса, страница 182 – Жауме Кабре

Дальнейший рассказ был краток. Любовский не желал, не мог раскрыть чужому человеку путь, которым следовал с того блаженного дня. А потому умолчал о том, что спасительная проповедь Наставника о перевоплощении сулила обретение тайного знания необычными средствами. И не объяснил, что средства эти основаны на вере в сверхъестественные силы и в то, что человек способен их себе подчинить. Не упомянул, до какой степени воодушевило его учение Наставника, уверявшего, что самопроизвольные вампиры не злодеи, хотя и действуют в собственных интересах. Что недруги, желая их очернить, утверждают, будто укус посвященного губителен для жертвы, ибо повергает ее в сомнения в той же мере, в какой в нем самом возрастает решимость. Впрочем, Наставник и не разъяснил, есть ли в наветах доля правды. Раскрывая душу Дебюсси, Любовский ни словом не обмолвился о том, что посвящение совершенно добровольно, а хранители тайного знания не только не желают зла, но и вампирические способности используют лишь для того, чтобы когда-нибудь дать разумное объяснение миру, который никто еще не сумел до конца понять. Он даже не упомянул, что уже несколько лет упивается чтением Понхейма, Янажека и Кребеллуса и следует их доктрине, ослепленный спасительным мистицизмом пути, свернуть с которого, как ему теперь стало предельно ясно, крайне трудно. Как можно было объяснить все это месье Дебюсси? Тот наверняка бы над ним посмеялся. И уж совсем немыслимым казалось признаться, что на курорте он обнаружил новый метод познания или, вернее, целых два. На последнее свое открытие Любовский только намекнул.

— Посредством музыки? – изумился Дебюсси. – Не знаю, какое заключение вы пытаетесь вывести, дорогой месье, но сам я никогда не относился к музыке как к методу познания. Если угодно, хотя это и сложно объяснить, музыкой я жил, дышал.

— Именно так, месье Дебюсси, – угрюмо парировал юноша.

В пансионат они возвращались молча. Витольд размышлял о том, как поздно понял, что перед каждым открыто великое множество путей, а Дебюсси забавлялся мыслью о создании симфонической поэмы, в которой действие будет развиваться вокруг печальной фигуры юного поляка. Композитору было неведомо, что матушка смерть помешает столь плодотворному начинанию и даже не осведомится, достаточно ли разработан новый план или отложен в долгий ящик.

Они вернулись с прогулки к послеполуденному чаю, и Любовский ускользнул к себе в комнату.

Следующий день ознаменовался необычайными известиями. Юный король покера сбежал с курорта в чем был: сеньор Карнер с негодованием разглядывал не оплаченные им счета и раздумывал, имеет ли смысл доносить в полицию на отпрыска почтенной семьи, способной доставить кому угодно кучу неприятностей. Месье Дебюсси в сопровождении довольной супруги объявил собравшимся знакомым, что завершил небольшую фортепианную пьесу, чему чрезвычайно рад, и всех приглашает послушать ее целиком, когда им будет угодно, а также, что, принимая во внимание сложившиеся обстоятельства – он подмигнул, давая понять, что делает это из вежливости, – с удовольствием исполнит для них одно из произведений Гранадоса. Никто из присутствующих не заподозрил, что композитором движет любезность: намек остался непонятым, и многие гадали, почему Дебюсси подмигнул. Тем не менее изящные дамы восторженно защебетали: «Это ужасно интересно, мсье Дибисси!» – а генерал, довольный тем, что музыкант наконец-то стал вести себя как таковой, предложил устроить концерт в самое скучное время дня, то есть за час до ужина, когда в любом случае не происходит ничего интересного. Все согласились, и сам генерал распорядился, чтобы радостную весть сообщили сеньору Карнеру и тот заранее все подготовил. Писатель-реалист всерьез задумался, не устроить ли и ему чтение первой главы романа, который он приехал писать на курорт, но решил, что публика слишком тупа, чтобы оценить его гений. К тому же сначала нужно было довести работу до конца. Пока готово было только начало, очень красивое, вот такое: «Los más oscuros rincones, las más ignotas aldeas del mundo, guardan terribles secretos de las pasiones humanas. En un lugar apartado del Pirineo habitaba un viejo leñador…»^[101] На этом оборвался единственный творческий порыв, застигший его на курорте. Однако он чувствовал, что, как только примется за дело, достигнет любых высот.