Книга Книга Фейшеса, страница 33 – Жауме Кабре

Когда часы с кукушкой пробили одиннадцать, Тина вскочила как ужаленная. Меркадер понял и нехотя встал. Было грустно, очень грустно осознавать, что мечты длятся лишь несколько мгновений.

— Как тебя зовут? – спросил он с искрой надежды, а вдруг.

— Тина. А тебя Жуанчик.

— Как хочешь.

— Приходи еще.

— Не знаю, смогу ли. Это сложно.

Тина заставила его замолчать поцелуем. Она сама знала, что сложно, но не представляла, что это совершенно невозможно. Поняв ее мысли, Меркадер предпочел промолчать, так как был убежден, что эта встреча станет единственной, и никогда не повторится, и о ней останется одно воспоминание, которое он сможет лелеять всю жизнь.

«Бывают такие дни, когда кажется невозможным жить дальше», – повторял себе сеньор Жулиа Ригау, машинально раздеваясь и краем уха прислушиваясь к раздававшимся в доме звукам, пытаясь понять, бродит ли еще сестра или уже ушла в свою комнату. Он отказался от ужина и поднялся в спальню, чтобы укрыться там. Сначала он собирался пройтись по улице, чтобы выместить ярость на первом попавшемся предмете, но его охватил непонятный ужас, какого он раньше не испытывал никогда. Ужас одиночества на темной улице. (В экипаже сеньор Жулиа не ездил: всегда и повсюду ходил пешком, опираясь на трость, и наверняка считал, что болвану-племяннику, который по самому пустяковому поводу велит этому никчемному Солеру запрягать карету, не помешало бы последовать его доброму примеру.) Ужас того, что, как только он окажется один на улице, из-за поворота выскочат три-четыре человека с острыми ножами, и плюнут: «Ригау, ты предатель, ты посылаешь нас на войну, не выходя из дома», и исколют его с ног до головы. Даже в Клуб он не хотел идти, потому что известие о военном заказе там приняли скверно; сукины дети, говорят о войне, но сами мечтают о заказе, и сами поступили бы точно так же, будь у них шанс, и не дай бог начнут вставлять мне палки в колеса.

Керосиновая лампа на ночном столике в комнате Жулиа Ригау отбрасывала длинные колеблющиеся тени. Он встал с кровати и бесцельно бродил туда-сюда, натыкаясь на мебель, в лихорадочном состоянии, которое сбивало его с толку: я хочу только блага для фабрики, чтобы все шло как надо, никто меня ни в чем не может обвинить, совершенно ни в чем. А в это же время Монсеррат подошла к сеньору Турмеде и сказала: «Сеньор Турмеда», прижавшись к его спине грудью, но он отстранил ее, не глядя: «Не сегодня, Монсеррат, у меня много работы». Он сидел за обеденным столом, перед ним стояла бутылка коньяка и лежала красная папка с разложенными бумагами, которые только и ждали, когда он наконец возьмется за дело всерьез и прижмет дядю к стенке: документы, полученные им с Филиппин, которых только такой неорганизованный человек, как дядюшка Жулиа, мог не хватиться. Энрик Турмеда решил открыто выступить против дяди и точил клинок, чтобы сделать это изящно. Он уже рассмотрел возможность свалить дядю не через мануфактуру, а через Акционерное общество Ригау; перебрав всех членов совета директоров, он понял, что никто из них не встанет на его сторону. Основными держателями акций были тетушка, дядюшка и какой-то пока еще незнакомый ему дальний родственник, и, даже если бы удалось переманить другого партнера, депутата Аладерна, на свою сторону, они вдвоем остались бы в меньшинстве. Впрочем, и такой расклад казался маловероятным, так как в свое время тесть упоминал при нем, что Аладерн предан семье. Посему Энрик решил не двигаться в этом направлении, рассудив, что дорога непроходима. Сеньор Турмеда хотел играть наверняка и как огня боялся ложных шагов.