Книга Свадьба, страница 52 – Алекс Лоренц

Меня разбудило постукивание в стекло. Сплю чутко, потому сразу продрал глаза. За окошком в лунном свете три детских фигурки.

— Дядь, впусти, – вкрадчиво шепнул голосок. Был он тихий-тихий, но проникал сквозь стены, наполнял собою помещение, гулял ветерком меж стеллажей, поглаживал шершавые корешки.

— ДЯДЬ, ВПУСТИ! – К первому голосу присоединились другие. Произносили они ровно в унисон – словно по команде.

За тремя фигурками проступили ещё несколько силуэтов. Все они столпились у окна и повторяли одну и ту же фразу: «Дядь, впусти!»

Здравый смысл и чувство долга подсказывали: нужно открыть, выяснить, в чём дело. Но что-то глубже, древнее логики и здравого смысла твердило: не впускай!

Я поднялся с раскладушки. В лунном свете – безжизненные лица с колючими взглядами. Я приблизился к стеклу – хор голосов расстроился, загомонили вразнобой:

— Дядь, а дядь! Ты дурной?! Впусти, тебе говорят! Не слышишь?!

Признаюсь честно: несмотря на солидный опыт и самые разнообразные переделки, в коих мне довелось побывать, испугался я не на шутку. Не было паники, не было порыва бежать, прятаться, отстреливаться. Был тягучий, сосущий страх.

Чуть позади детских фигур показалась фигура взрослая – тощая длинноволосая женщина в простецкой крестьянской робе.

— ВПУСТИ ДЕТЕЙ! – произнесла утробным голосом. То был приказ, которого, скажу я вам, братцы мои дорогие, не всякий сумел бы ослушаться. Моё тело само собой рвалось к двери. Но я изо всех сил напряг волю и не двинулся с места.

— ВПУСТИ ДЕТЕЙ! – Голос упырихи сделался выше, к нему примешалась шершавая хрипотца. Голова приопустилась, глаз грозно глядел из-под лысой брови.

Нет уж, дудки, думал я. Не дождётесь.

— ВПУСТИ ДЕТЕЙ!!! – завизжала она так, что стёкла в рамах задребезжали.

— Хрена тебе лысого! – процедил я сквозь зубы, вернулся к раскладушке, улёгся, зажмурился и закрыл уши ладонями. – Иди к чёрту!

Тогда снаружи разразилась форменная вакханалия. Они принялись вразнобой вопить, плеваться в стекло, топотать ногами, потом рассыпались вокруг библиотеки, стали стучать ладонями по стенам и рамам, угрожать, сквернословить.

Почему никто в посёлке не реагирует?! – удивлялся я. – Боятся высовываться? Или таково особое умение этих тварей – чтоб их слышал лишь тот, к кому они обращаются?

Они пытались сломить мою волю – чтоб я их впустил, а они высосали из меня кровь. Почему они не могли взломать дверь или высадить окно – для меня было загадкой, но я понимал: не открою – не войдут. Будут юродствовать, сводить меня с ума, но не войдут.

Они ещё какое-то время бесновались – топотали по крыше, филином ухали в печную трубу, – но скоро смекнули, что не на того нарвались: не впущу я их, не вынудят они меня. Голоса, стуки стали стихать, затем вовсе прекратились. Больше за дверью ни шороха. Я прислушивался-прислушивался, потом расслабился. Постепенно меня одолел сон.

На рассвете, когда явился Смирнов, я поинтересовался, не слыхал ли он ночью чего подозрительного. Тот уверенно ответил «нет». Я кое-как впихнул в себя пару холодных котлет с макаронами, что принесла вчера партсекретарь, – нужно было подкрепиться через «не хочу», день вновь предстоял трудный, – и мы выдвинулись на станцию.

Впервые за много дней было пасмурно, хоть всё ещё душно. Небо нахмурилось сизыми облаками. Ни дуновения ветерка.