Книга Предатели тоже плачут, страница 132 – Анна Шнайдер

Хоспис «Полюшко» находился за городом, мы с молчаливыми Решей и Жорой, которым, не сомневаюсь, страшно было ничуть не меньше, чем мне, доехали туда на такси. Небольшое трёхэтажное здание, раскрашенное в радостные цвета — приятный зелёный внизу, словно травка, белые стены с красными божьими коровками, ромашками и другими цветочками, оранжевая крыша. Не зная, что здесь находится, я бы подумал — детский сад или центр детского творчества. В худшем случае филиал поликлиники…

Территория у хосписа была небольшая, но даже сейчас, ранней зимой, казалась уютной, какой-то сказочной. Деревянные фигурки персонажей из мультиков — «Смешарики», «Три кота», «Лунтик» и другие, — скамейки-качели и просто обычные лавочки, многочисленные вазоны, явно предназначенные для цветов, широкие дорожки, чтобы удобнее было возить инвалидные коляски. Очень чувствовалось, что владелица хосписа старалась, чтобы здесь всё не было мрачным, хотела раскрасить детям их последние дни хотя бы так. Но как же мне от этого было плохо!

Ольга Викторовна Мамонтова — так её звали. Невысокая женщина лет шестидесяти с белыми, как снег за окном, волосами, и добрыми серыми глазами. Спокойная и почти невозмутимая, она встретила нас лично в холле. Поприветствовала с лёгкой улыбкой, а когда мы отдали куртки в маленький гардероб, сказала:

— Сначала в мой кабинет, пожалуйста. Нужно кое-что обсудить.

Внутренне меня колотило, словно при лихорадке, и не представляю, каким образом я нашёл в себе силы кивнуть.

— Да, конечно.

В кабинете Ольги Викторовны находилась ещё одна женщина. Худая и болезненная, она сидела на стуле и мяла в руке мокрый бумажный платок, и когда мы вчетвером зашли, вскочила с места и посмотрела на меня затравленным зверем.

— Познакомьтесь, пожалуйста… — произнесла Ольга Викторовна, закрывая дверь. — Дэн, Оля, Георгий… это Кристина, мама Насти. И прежде чем идти к девочке, вам необходимо договориться с ней. Она должна подписать согласие на посещение… и соответственно, на съёмку.

— Я не против посещения, — быстро сказала женщина, и её голос показался мне охрипшим от постоянных рыданий. — Но никаких съёмок! Не нужно это… будут потом писать гадости про мою… бедную девочку…

Её глаза наполнились слезами, и я, повинуясь какому-то порыву, шагнул вперёд и взял маму Насти за руку.

В этот момент я не чувствовал больше никакого страха. Ни малейшего. Потому что я вдруг вспомнил, что у всех умирающих детей в этом здании есть родители. Родители, которым гораздо, намного хуже, чем мне. Обидно, страшно, больно и вообще невыносимо.

Оказывается, осознавать, что твой страх не самый страшный — это помогает.

Но ещё больше помогает понимать, что ты способен облегчить их боль. Немного, но облегчить.

— Гадости про ребёнка может написать только моральный урод, — сказал я спокойно и тихо, глядя Кристине в глаза. Полные слёз, несчастные, они были как два кинжала, направленных прямиком в грудь — того и гляди, пронзят сердце. — Но их по статистике один-два на тысячу человек. И мы вычистим эти комментарии при помощи ботов и сами, я вам обещаю. Не стоит отказываться от чего-то из-за чужих злых слов — добрых будет больше. И не только слов. Рассказ о Насте подстегнёт помощь остальных, не моральных уродов, а нормальных добрых людей, которых намного больше. Помощь не только этому хоспису, помощь в глобальном смысле. Добра в мире становится больше, если о нём рассказывать, если давать возможность окружающим его творить.