Книга Унесенные морем, страница 53 – Бет О'Лири

— Я бы предпочел быть здесь.

— Серьезно?

— Если ты самый тупой из всех детей, в школе совсем не весело.

Я хмурюсь.

— Ты никак не мог быть «тупым ребенком».

Он улыбается, но от этой улыбки на щеках не появляются ямочки.

— Можешь мне поверить. У меня по жизни две способности, и ни за одну из них не ставят оценок в школе.

— Готовка, – высказываю я свою догадку, потому что в этом он точно чувствует себя уверенно: поскольку он еще недостаточно окреп, чтобы встать и что-то приготовить самостоятельно, то руководил мной с дивана, и совместными усилиями нам удалось приготовить несколько по-настоящему вкусных блюд из набора случайных продуктов, купленных мной в состоянии эмоционального возбуждения.

— Ага.

— И…

Он приоткрывает один глаз и смотрит на меня.

— Что? – интересуюсь я.

— Эх, – вздыхает он и немного привстает, чтобы окинуть меня обиженным взглядом. – Я типа надеялся, что ты помнишь.

— Ой. – Я сглатываю комок в горле. – Ну да, ты с этим отлично справился. Но я тебя умоляю, ты что, какая-то степфордская жена^[2]? Ты способен на большее, чем готовка и секс.

Его лицо становится непроницаемым. Немного отстраняюсь, удивленная такой неожиданной реакцией: я ведь просто шутила, но по его лицу понятно, что эта шутка причинила ему боль.

— Прости, я хотела сказать, ты себя принижаешь, – торопливо добавляю я.

На самом деле, до сих пор я этого за ним не замечала. В его случае привлекательность неотделима от самонадеянности, и он так уверенно уложил меня в постель. Я и не представляла, что у него может быть заниженная самооценка.

— Что бы ты выбрала: быть кентавром или русалкой? – спрашивает он, решительно меняя тему.

— Ты всерьез меня об этом спрашиваешь? Какой сейчас прок от копыт? Я была бы счастлива иметь рыбий хвост. – Мне все равно никогда не нравились мои ноги.

— Точно, – соглашается он. Его губы снова изгибаются в улыбке, плечи немного расслабляются. – Теперь твоя очередь.

Я беру время на размышления. Где-то со вчерашнего дня ловлю себя на том, что немного сбавила темп: когда вынужден бездействовать, надо постараться извлечь из этого пользу, иначе свихнешься. А может, это влияние Зика, его уравновешенности и обстоятельности. Он все делает без спешки – возможно, это потихоньку передается и мне.

— Ты бы предпочел съесть крысу или осла?

— Крысу, – без колебаний отвечает он. – У ослов всегда такой грустный вид. Не хотелось бы добавлять им еще один повод для беспокойства.

— Мэй любит осликов, так что я тоже выберу крысу, – говорю я, бросая взгляд через плечо, на горизонт. У меня вошло в привычку крутить головой на триста шестьдесят градусов, даже когда мы вдвоем.

— Мэй – дочка твоей подруги? Та, за которой ты помогала ухаживать?

Киваю, уже сожалея, что произнесла ее имя вслух. Я так сильно по ней скучаю. Ее отсутствие – свежая рана, зияющая дыра в моей душе, и единственный способ справиться с болью – всеми правдами и неправдами заставлять себя не думать о ней.

— Расскажи мне о ней, – мягко предлагает Зик.

Смотрю на него с замирающим сердцем.

— Нет, – отрезаю я, сглатывая комок в горле. – Нет, я не хочу о ней говорить.

Его брови едва заметно ползут вверх, но в глазах нет осуждения.

— Понимаю. Просто… Время – это единственное, что у нас есть, и у меня складывается впечатление, что ты очень скучаешь по ней. Мне кажется… тебе может стать легче, если ты расскажешь мне о ней.