Книга Развод. В одном направлении, страница 50 – Ева Шах

Глеб сидел напротив нас с блокнотом, который пугал меня меньше, чем его молчание. В молчании хороших психологов есть что-то хищное. Они не давят. Не добивают. Просто ждут, пока ты сам начнёшь вытаскивать из себя всё, что давно лежало в чёрном пакете под внутренней мойкой.

— Сегодня, — сказал он спокойно, — я бы хотел поговорить не о решениях, а об обидах. О конкретных. Не “ты всегда”, не “ты никогда”, а “я почувствовал, когда...”

— То есть как на групповом тренинге для эмоционально запущенных людей? — буркнул я.

— Именно, — кивнул Глеб. — И вы оба, если честно, прекрасные кандидаты.

Варя усмехнулась, но без злости. Её это тоже напрягало. Я видел, как она сильнее сжала пальцы на подлокотнике кресла. У Вари вообще руки всегда выдавали то, что лицо прятало куда лучше.

— Начнёте? — спросил Глеб, глядя на неё.

Она закрыла глаза буквально на секунду. А потом посмотрела на меня так прямо, что стало ясно: будет больно, но хотя бы честно.

— Я обиделась, — сказала Варя, — когда ты без меня оформил доверенности на Алису. И особенно когда выяснилось, что она может забирать Марка из школы.

Она не повышала голос. Не делала трагических пауз. И от этого каждое слово било сильнее.

— Потому что? — мягко подсказал Глеб.

— Потому что я почувствовала себя лишней, — ответила она. — Не просто ненужной в каком-то твоём рабочем процессе, а лишней в собственной семье. Как будто меня тихо выдвинули из кадра, а потом забыли сообщить.

Мне нечего было возразить. В тот момент, когда это происходило, я действительно думал категориями удобства, безопасности, эффективности, скорости. Но удобство — мерзкая штука. Если долго им оправдываться, очень быстро обнаруживаешь, что с его помощью можно обесценить вообще всё живое.

— Я обиделась, — продолжила Варя, — когда узнала, что в твоей жизни есть женщина, которая знает о твоих днях, задачах, графиках, слабостях и усталости больше, чем я. Даже если ты с ней не спал.

Я чуть напрягся. Не потому, что хотел спорить. А потому, что в этом было то ядро правды, от которого до сих пор хотелось отвернуться.

— Потому что тогда я поняла, — сказала она, — что ты перестал приносить себя домой. Ты приносил деньги, проблемы, усталость, иногда цветы, но не себя.

Тишина после этой фразы была такой плотной, что я услышал, как кто-то прошёл в коридоре за дверью.

Глеб посмотрел на меня.

— Теперь вы.

Я усмехнулся. Не весело. Просто чтобы не почувствовать себя слишком уж голым.

— Я обиделся, — сказал я, — когда ты перестала спрашивать, как у меня дела. По-настоящему.

Варя моргнула. Не ожидала. Понятно. Люди вроде меня слишком долго делают вид, что с ними всё нормально, чтобы потом иметь моральное право удивляться, когда в это начинают верить.

— Потому что? — снова спросил Глеб.

Я провёл ладонью по колену, как будто это могло помочь сформулировать.

— Потому что в какой-то момент дома я начал ощущать себя не мужем и не человеком, а функцией. Банкоматом с уставшим лицом. Я приходил — и у нас были дети, дела, быт, вопросы, раздражение, усталость. А меня как будто никто не трогал как живого.

Варя смотрела молча. Очень внимательно.

— Я не говорю, что это твоя вина целиком, — добавил я. — Я сам во многом это построил. Но да, я тоже в какой-то момент начал чувствовать себя удобным ресурсом, а не человеком, которого видят.