Книга Термос, Пельмени и Тайна Тестоленда, страница 27 – Рина Белая

И тут взгляд Васи зацепился за небольшой странно красивый столик у подножия дерева. Гладкий, с волнистыми краями, покрытый тонким слоем мха. Рядом стоял не менее изящный резной стул — высокий, легкий, с плавными линиями, в спинке которого угадывался силуэт листа, пойманного в полете.

На столе лежали: тонкий дневник в обложке из коры, прошитой серебряной нитью; перо — вытянутое, белое, вырезанное из настоящего совиного пера; и чернильница с темными чернилами, отливающими фиолетовым.

Рядом стояла чаша из дымчатого стекла. Внутри — вода.

— Ну нифига себе… — прошептал Вася и оглянулся.

Вокруг — ни души. Ни следов. Ни палатки, ни мусора. Ничего.

Вася аккуратно поднял чашу и сделал острожный глоток, потом еще один и не заметил, как осушил чашу до дна.

Поставил ее на место и кивнул в пустоту:

— Спасибо, тебе, Лес, за заботу.

Вася осторожно присел на стул, чувствуя, как становится немного легче. Не то чтобы бодрость вернулась, но словно кто-то глубоко внутри него перестал ныть.

Заметив дневник, Вася наклонился и вчитался в открытую страницу:

Там, где глубина измеряется не метрами, а воспоминаниями,

Где течение несет не воду, а мысли, — ты услышишь голос древних…

— Красиво написано, — пробормотал Вася. — Но непонятно. Наверное, какая-то загадка?

Из-за кустов, неслышно, будто сотканный из тумана и солнечного света, вышел эльф.

Вася поднял взгляд и замер.

Он был высоким и стройным, как ствол молодой березы, с той особенной осанкой, которую не дает ни один спортзал — только вековая память рода и благородство в крови. Его лицо было совершенным, словно выточено лучшим мастером по образу и подобию мечты. Ни одной морщинки, ни одной лишней черты.

Высокие скулы, прямой аристократический нос, тонкие, четко очерченные губы, в которых таилась и твердость, и способность к нежной улыбке.

Глаза — немного удлиненные, глубоко посаженные, цвета горного озера перед грозой: серо-синие, с мерцающей глубиной и каким-то печальным достоинством во взгляде.

Над левой бровью тянулся тонкий шрам — изящный, как случайный мазок кисти на безупречном холсте. Он не нарушал гармонию — напротив, добавлял ей глубины. Придавал всему облику странную завершенность.

Уши — заостренные, как и положено, при этом аккуратные и элегантные.

А волосы… длинные, до середины спины, ровные, струящиеся, цвета расплавленного серебра, — не просто волосы, а целая реклама шампуня, снятая в золотом свете заката, где даже ветер знает толк в постановке кадра.

Он ничего не говорил. Просто смотрел на Васю с легким наклоном головы. Но в этом взгляде читалось многое: и недоумение, и сочувствие, и древняя мудрость. Так смотрят на уставшую птицу, сбившуюся с пути.

Вася тоже смотрел на него — без недоумения, без сочувствия и уж точно без древней мудрости. Просто раскрыв рот. Кажется, он впервые в жизни по-настоящему понял значение слова зависть.

Нет, он не хотел стать эльфом — боже упаси. Но, глядя на это совершенство, на это невозможное сочетание легкости, силы и какой-то непрошибаемой внутренней тишины, он вдруг почувствовал… боль.

Тонкую, странную, как укол в сердце — будто кто-то показал ему, каким может быть человек, если с рождения не ел чипсы, не сутулился у компьютера и не задыхался на третьем пролете лестницы.