Книга Термос, Пельмени и Тайна Тестоленда, страница 58 – Рина Белая

Он сбросил с плеч потрепанный городской рюкзак, который жалобно шлепнулся на пол, сел на край кровати, которая подозрительно не скрипнула, и огляделся еще раз.

Все выглядело богато, почти театрально: мрак в изумрудной патине, тени в орнаментах, воздух — с привкусом истории. Но уюта тут не было вовсе. Ни намека на тепло человеческой жизни — ни книг, ни чашки с трещиной, ни старого пледа в ногах. Только свечи, чьи тени дергались, как живые. Только настенные часы, остановившие время. Только зеркало, в котором отражался он — чужой, потерянный, маловатый для этой комнаты.

Он чуть поморщился, провел ладонью по идеально натянутому покрывалу, словно пытаясь нащупать хоть крошку тепла, и пробормотал вполголоса:

— Богато, не спорю… Но хоть бы тапки кто кинул, что ли. Или плед… А то ж не жить тут, а лежать чинно, как музейный экспонат.

Он скинул ботинки к одной из ножек резного столбика и лег. Головой уткнулся в подушку и выдохнул — медленно, тяжело, как человек, который наконец добрался до горизонтали. Глаза начали слипаться почти сразу, но…

Живот с предательским упрямством заурчал.

Вася перевернулся на другой бок, но заснуть не смог. Заснешь тут, когда в животе пусто, во рту сухо.

Он лег на спину. Скривился. В животе стало пусто не только физически — а как-то… обидно пусто.

Вася приоткрыл один глаз и уставился в сторону зеркала.

— Ну, конечно, — пробормотал он тихо. — Королевские покои, а поесть, как всегда, сам думай.

Тени на стенах и потолке чуть качнулись, словно в ответ. Как вдруг…

Запах.

Сначала легкий, как воспоминание — обжаренный лук, теплый хлеб, немного чеснока. Потом — насыщенней. Ярче. Ближе.

Он сел. Медленно.

У изножья кровати, на простом деревянном столике, которого раньше не было, стояла тарелка — глубокая, с чем-то горячим и наваристым. Рядом — ломоть хлеба с хрустящей корочкой.

Вася наклонился ближе, вдохнул аромат — густой, насыщенный, с легким привкусом лаврового листа и каплей чего-то… волшебного. Взял ложку, сделал осторожный глоток и…

— Мать честная… — прошептал он, глядя в тарелку, будто та только что сделала ему предложение. — Да это ж… это ж борщ! И не просто борщ — а тот самый. Шедевральный!

Он зачерпнул еще, потом еще. Лук был обжарен ровно до золотистой корочки, картошка — мягкая, но не разваренная, капуста — тонкая, почти шепчущая. И главное — вкус, как дома, только лучше. Как будто ее готовила женщина, которая не просто умеет варить борщ — а вкладывает в него душу, словно готовит именно для него, с теплом и заботой, которые невозможно подделать.

— Это ты приготовила, Лилиана, да?.. — сказал он почти нежно.

Он облизал ложку и аккуратно положил ее в миску, улегся на кровать и блаженно вздохнул:

— Спасибо. Это было божественно!

Сон накрыл его не тревожно, а мягко. Будто кто-то тихо сказал: «Ну ладно, поживи пока».

Когда Вася проснулся, все было… иначе.

Он открыл глаза и сначала не понял, что изменилось. Все вроде было на месте: балдахин, свечи, часы, зеркало, чернота за окном. Но теперь в комнате было тепло.

Белье под ним стало мягче. Подушки уже не давили на затылок, а подхватывали голову, как облако. Он был укрыт вязаным пледом — серо-бордовым, немного колючим, но каким-то по-домашнему родным, тем самым, которым накрываешься не для красоты, а чтобы согреться.