Книга Безмолвный перевал, страница 70 – Александр Тамоников

— Это на моем родном, на балочи, значит «госпожа». «Мэм», как говорят в Америке, — блеснул знанием английского проводник и засмеялся. — Я так свою жену зову. На самом деле я ее не боюсь, она у меня смирная и покорная, ворчать не станет. Одна беда, баба есть баба, обязательно моим братьям проболтается, а они такие, что и поколотить могут. Праведные до жути.

— Погоди-ка! — остановил белуджа Богданов. — Ты меня в игорный дом тащишь?

— Тише ты, не ори! Худо будет, если услышат царандоевцы или воры. — Он стал озираться по сторонам, затем, напустив на себя строгий вид, деловито сообщил: — Мы туда не играть идем. Там нас полезный человек ждет. И вообще, это не игорный дом, это «мидан зур».

Почему-то Сирдар боялся милиции. С ворами все понятно. Если они услышат, что кто-то направляется в казино, то обчистят карманы. Страх перед милицией означал, что игорный дом работал подпольно. По сути, это притон. Полковник сдался, поняв, что белуджа не удержать. Пусть действует, как считает нужным. Богданов лишь осведомился, почему белудж не считает то заведение игорным домом. Сирдар пояснил, что в притоне нет рулетки и карточных столов, то есть это ненастоящее казино. В заведениях, которые на пушту зовутся «мидан зур», проводятся петушиные бои.

Шмыгнув в заветный закоулок, белудж постучал в одну из двух тяжеловесных дверей, заляпанных белой известкой. Дверь приоткрылась; стоявшего за ней видно не было из-за темноты, царившей в помещении. Сирдар сказал пароль и вынул из кармана купюры, доказывая платежеспособность и серьезные намерения. Дверь открылась шире, приглашая мужчин в царство порока.

* * *

Кочевник втащил русского за руку в игровой зал, впихнул в галдящую толпу и, тяжело дыша, велел ждать здесь:

— Я скоро вернусь, а ты пока наслаждайся боем. Здесь весело, друг!

Он молниеносно исчез. Тусклый свет трех грязных ламп под потолком блеклым желтым светом заливал арену в центре зала, остальное помещение погружено в полумрак, в котором мелькали перекошенные лица, потные лбы и цепкие пальцы, сжимающие мятые банкноты. Воздух спертый, густой от дыхания десятков игроков и табачного дыма. Сама тьма в этом месте, казалось, вызывала азарт. Стены, испещренные трещинами и граффити, с холодным безразличием отражали вопли разгоряченных мужчин. Пол усыпан шелухой от фисташек, соломой и рваными бумажками, которые шуршали под ногами переминавшихся людей, увеличивая какофонию.

Арена представляла собой ринг из грубо сколоченных досок, его окружало кольцо мужчин в чалмах, тюбетейках и поношенных халатах. Сыны разных племен и народностей столпились в мрачной духоте и неистово орали на ринг и друг на друга. У Богданова заложило уши, будто рядом работала артиллерия; он едва различал отдельные слова, хотя общий смысл фраз понять было нетрудно.

На ринге — два петуха, вздыбленные, яростные. Первый — с огненно-красным гребнем, перья отливают медью; другой — угольно-черный, с перьями, будто смазанными нефтью, среди которых есть несколько больших белых, смотрящихся несуразно. Птицы кружат, приседают, щелкают клювами, издавая пронзительные крики. Их когти оставляют борозды на деревянных досках, а каждый взмах крыла поднимает облачко пыли.

Публика рвется вперед, толкается, выкрикивает ставки: