Книга Аплодисменты для мисс Салливан, страница 23 – Виктория Малавийская

Дверь закрылась. Замок щёлкнул в третий раз за этот вечер.

Несколько минут Элис лежала неподвижно, чувствуя лишь тот пронизывающий холод внутри себя — и, вопреки всему, что подсказывал ей рассудок, начинала надеяться, что самое страшное уже позади. Может, это лишь очередная унизительная формальность. Может, сейчас лёд просто растает без следа, и весь этот кошмар останется позади.

Лёд действительно таял, освобождая действующее вещество. Элис ощутила первую боль, которая обжигающей вспышкой родилась где-то в самой глубине, а затем стремительно расползлась по всему телу, поднимаясь от бёдер к животу, к груди и разрывая её изнутри с такой силой, какой Элис прежде не могла себе даже представить. Это не было похоже ни на что знакомое — ни на самую тяжёлую боль, какую она когда-либо переживала прежде. Это была боль, будто нарочно рождённая для того, чтобы стереть в человеке последнее, что в нём оставалось от достоинства.

Элис выгнулась на кровати всем телом, до предела натянув кожаные ремни, впившиеся в запястья и лодыжки. Она пыталась закричать, но из горла вырвался лишь судорожный стон, который через секунду всё же перерос в надрывный крик — крик, эхом заметавшийся по маленькой комнате и разбившийся о толстые каменные стены подземелья.

За этими стенами, на многолюдных нью-йоркских улицах, никто не вздрогнул. Никто не обернулся. Прямо над головой Элис, в каких-то тридцати футах, туристы фотографировались на фоне мерцающих огней Таймс-сквер, таксисты сигналили друг другу в вечерних заторах, а джазовый оркестр в соседнем квартале доигрывал последнюю мелодию для засидевшихся посетителей. Огромный равнодушный город продолжал жить своей обычной ночной жизнью, даже не подозревая, что где-то глубоко под его сверкающей поверхностью в эту самую минуту умирает последний след прежней Элис Салливан — беспечной, дерзкой и уверенной в собственной неуязвимости девушки, какой она была ещё вчера вечером.

В ту ночь Джек почти не спал. Комната, в которой его заперли, была слишком удобной, чтобы ощущать себя пленником в полном смысле этого слова — мягкая кровать, встроенный бар, книги на полке — и в то же время слишком наглухо закрытой, чтобы забыть об этом хотя бы на минуту. Всю ночь он пролежал, глядя в потолок и слушая собственное дыхание вместе с едва различимым гулом невидимых труб где-то за стеной. Мысли путались, сменяя друг друга по замкнутому кругу. Он убеждал себя, что всё ещё можно исправить. Что достаточно честно отработать положенное, получить деньги, дождаться удобного случая — и уехать обратно в Денвер, к Хелен, будто ничего и не произошло. Будто эта ночь была лишь очередным дурным сном, каких у него в жизни хватало.

Под утро в дверь коротко постучали, и, не дожидаясь ответа, в комнату вошёл Уитмор — всё в той же чёрной кожаной куртке, с заспанными, но цепкими глазами.

— Пора, — произнёс он вместо приветствия, — у тебя две минуты и выдвигаемся.

Голос у него был негромкий, но интонация не оставляла места для сомнений — спорить с этим человеком не приходило в голову даже теоретически. Джек поднялся, наспех ополоснул лицо холодной водой в крохотной ванной и, уже одетый, полез в карман пиджака за портсигаром. Пальцы, всё ещё чуть подрагивающие после бессонной ночи, привычно принялись за дело — щепотка табака на тонкую бумагу, скручивание, облизывание края. Ритуал, обычно приносивший ему заряд спокойствия на весь день, сегодня почему-то не задался с самого начала: табак крошился, бумага рвалась, и получившаяся самокрутка вышла кривой, неровной, словно скрученной не той рукой. Он всё же закурил, но первая же затяжка отозвалась во рту неприятной горечью — знакомый годами вкус вдруг показался чужим, словно даже табак в этом месте отказывался быть прежним. Джек нахмурился, затянулся ещё раз, пытаясь убедить себя, что дело в качестве купленного заранее табака, но наконец сдался, затушив самокрутку в пепельнице после третьей затяжки.