Книга Петля Сергея Нестерова, страница 247 – Руслан Григорьев

Моренов перебил его, нимало не заботясь о правилах вежливости,

— Детали пусть тебя не волнуют. Предложение поступило – ты согласился. На этом наши с тобой переговоры заканчиваются. Кадры между собой сами договорятся. А сейчас иди, Владимирыч, к мужикам. Помяните нашего дорогого Михалыча по-людски и за нас тоже, а нам с Виктором Александровичем в Управление надо. Так, Виктор Александрович?

— Совершенно с вами согласен, Владимир Андреевич, и спасибо большое за уважение. Недели не прошло, как мне присвоили полковника, а вы со мной уже по имени, отчеству…

— Язва, ты все-таки, – беззлобно констатировал Моренов, и они пошли к дежурной машине Управления.

Разговор состоялся, но его последствия стали ощутимыми только через месяц, когда Нестерова вызвал руководитель и стал рисовать заманчивые перспективы его научного будущего. Тут-то Сергей и сообразил: лед тронулся, господа присяжные заседатели! По-настоящему расстроился его уходу Гена Парминов.

— Неугомонный ты все-таки, Сергей! Чего тебе не сидится? Так хорошо вместе работали, у тебя же талант, смотри, как глубоко копаешь. Я скоро на повышение пойду, ты на мое место, через год-два полковника получишь, живи себе и в ус не дуй. Так нет! Все тебя на подвиги тянет. Шило у тебя в заднице, что ли? Хотя, может, за все твои вредные качества я и люблю тебя? Давай обнимемся, бродяга, а то когда еще свидимся.

Перед тем как покинуть Ясенево, где прошли, считай, четырнадцать лет жизни, Сергей зашел к ребятам в отдел, откуда его направляли в загранкомандировку, а потом заглянул в кадры.

— Знал, что не минуешь меня, – Виктор Иванович был один. – Заходи, Сереж. Я в курсе твоего перевода. Николай, твой кадровик, проинформировал, не поленился. Ну что, назад, в родные пенаты?

— Не совсем. В одну воду дважды не войдешь. Там все изменилось, начиная с названия Управления и руководства, хотя люди, основной костяк, остались. А здесь мне ловить нечего. Высиживать полковника и тихо тянуть до пенсии? Сами знаете, это не для меня. А так, в буче, боевой – кипучей, все веселей.

— Что ж, каждому свое. На контору зла не держишь?

— Да нет, что вы. Контора – это люди, в массе своей замечательные человеки, а на дерьмо, как говорит отец Александр Челноков, чего внимания обращать? Этого добра везде хватает. Хотя на один вопрос, я, сколько ни пытался, найти ответ, так и не смог.

— Ты про Замятина?

— Про него, про кого ж еще.

— Загадка века, товарищ Замятин. Хотя, по-моему, объяснить можно достаточно просто. Зависть, обыкновенная человеческая зависть! Правда, в гипермасштабе. – И видя, как вскинулся Нестеров, предупреждающе поднял руку. – Ты подожди возражать, послушай. – И он, как давно выношенное и сто раз обдуманное, стал говорить. – Все началось после твоего возвращения из командировки, когда тебя хотели наградить медалью «За боевые заслуги». Знаю, что представление на награждение принес Фомкин, твой «друг» и «доброжелатель», а за меня тогда оставался Замятин. Как они спелись, понятия не имею, акт, можно сказать, интимного соития, но основания и у одного, и у другого были. Что Фомкина, что Замятина из первой командировки выгнали досрочно – одного за пьянство, другого за то, что жену ревновал и бил смертным боем со скандалами на всю вселенную, а тут ты – герой, весь в белом и с медалью на груди. Результат работы твоих личных доброжелателей известен.