Книга Дороже жизни, страница 156 – Георгий Кубанский

Рассказ преступника лился легко. (Придуман он был задолго до встречи со следователем.) Захотелось Барбосу более интересного, а главное – прибыльного занятия. Сошелся он с Сазоновым и Петровым. Ловили семгу в заповеднике. Куда сбывали? Возили со случайными машинами на станцию. Сдавали рыбу железнодорожникам, а то и в буфеты проходящих поездов…

Поведал Барбос и о своих переживаниях по пути к Дикому Берегу. А когда он помянул о поведении Наташи, в его голосе зазвучало неподдельное уважение.

— …Хочешь ее припугнуть, а она, дьявол, как шарахнет словечком. По ушам! Веришь – нет, мне этот ржавый пистолет руки жег.

— Но вы же его так и не выпустили из рук? – вставил Долгушин. – Этот… ржавый пистолет?

— Не выпустил. Точно. А теперь сами скажите, куда я мог его девать? Куда? Выбросить? – продолжал он с какой-то страстной убежденностью. – Спросили б у меня сегодня: где пистолет? Ответил бы я: забросил в море. А вы записали бы в протоколе: скрыл оружие. Не поверили б, что пистолет-то был калека.

— Возможно, – сдержанно ответил Долгушин. – Возможно…

До поры до времени он избегал задавать вопросы, которые могли бы насторожить допрашиваемого. Обличающих фактов у следователя было мало. Признания преступника, не подкрепленные уликами, на суде стоят немногого: откажется он в процессе судебного разбирательства от своих показаний – и обвинение рассыплется прахом. В результате – «следовательский брак».

Вот почему Долгушин не спросил даже, почему преступники захватили новоселов и увели их на Дикий Берег.

Заговорил об этом сам Барбос. Зачем «малыши» впутались не в свое дело? Сазонов хотел силой увести их подальше от Семужьей и направить в поселок. Ну а как прыгнул парень в пропасть… растерялись все. Думали – расшибся. Тогда Сазонов и предложил отвести захваченных новоселов в свое подводное убежище – в пещеру. Если б дело обернулось плохо – оказались бы новоселы в положении сообщников. Народ они в поселке новый. Обычно приезжие, особенно молодежь, первым делом бросаются на семгу. Тогда и показания сбежавшего парня (если б он спасся) выглядели бы как оговор обиженного сообщника.

«Но ведь ты уже попался, – отметил про себя Долгушин. – Однако ничего доказывать не собираешься. Наоборот, очень уж легко признаешь все свои провинности».

Долгушин помнил предупреждение старших товарищей: «сомнения следователя к делу не подколешь», а потому дал Барбосу выговориться и приказал Суфрину ввести в комнату Немого для очной ставки.

— Раскололся! – злобно бросил Немой, услышав признания Барбоса.

— А чего филонить? – легко, с какой-то подкупающей грустинкой в голосе ответил Барбос. – Попали? Надо рубить концы. При окончательном расчете учтут чистосердечное раскаяние. Отломят на годик меньше… и хорошо.

— А милицейские фуражки? – спросил Долгушин. – Оружие? Это что, тоже было необходимо для хищения семги?

— Фуражки? – Барбос уставился на следователя своими неживыми глазами, словно удивляясь его непонятливости. – Так это же для уважения. Увидит нас кто в милицейских фуражках – и никакого подозрения. Все законно!

— А оружие? – напомнил Долгушин. – Тоже для уважения?

— Какое это оружие, товарищ начальник! Видимость, а не оружие. Для формы только и таскали его. Сколько лет пролежало оно в пещере. Пистолет… раковина на раковине. Выстрелить из него боязно было.