Онлайн книга «Собаня»
|
— Чего? – гавкает одна. Хамло колхозное. — Здрасьте, – говорю. – Можно… — Мы закрыты. – Отвернулась и давай посудой греметь – типа, меня тут и нету. Пустое место, типа. Я этой дуре объясняю: — Написано же, что до двадцати трех ноль-ноль. Молчит, сука. — Вы глухая? Поворачивается, глядит в упор. Как баран, ни дать ни взять. Ну и манеры, хоть святых выноси. — Слышал, чего сказала? У нас банкет. Свободен. Ухожу злой. Дверью хлоп. Пружина ржавая визгнула. Звоню Тимофею опять. Хрен там плавал. Топать, что ль, самому в эту Упорову Топь? Или домой поехать? Ловлю прохожего. Извините, говорю, не подскажете, спрашиваю, как до Упоровой Топи добраться? По этой вот дороге, грит, до выезда из поселка, потом через Горницы. Шагаю по улице. Огороды пустые, заборы кривые. Куры тощие дорогу перебегают, шеи по-жирафьи вытягивают, косятся подозрительно. Выхожу из Куксино на пустую дорогу. Развилка. Куда теперь? В одну сторону – асфальт: далеко впереди деревня с красивой новой церковью; в другую – улица из частных домов: битый кирпич, шифер ломаный, щебень. И грязь непролазная. И нету поблизости никого, не спросишь толком. Стою такой, значит. Дилемма, млядь. Пойти через деревуху с церковью? Это километра три с крутыми спусками-подъемами. Замахаюсь. Будет обидно, если возвращаться придется. А на другой дороге грязища жидкая – тоже как бы не хочется. И вдруг откуда ни возьмись велосипедист. Дребезжит своим агрегатом доисторическим по этой самой грунтовке загаженной, лужи разбрызгивает. Звонок сам по себе на каждой кочке звякает. Пропитая харя. Брюхо выпирает. Шапка зимняя на затылок сдвинута, лобешник бритый виден. И смотрит, падла. Смотрит. Смотрит. Смотрит, млядь. Сучара. Хуль смотришь? У меня что, ширинка расстегнута? Стыд-то какой. Щупаю ширинку. Не, застегнута. Так что ж он тогда смотрит, сволочь? Мерзковатый типище. Был бы он с друганами, отметелили б меня за милу душу без лишних слов. Приезжий ведь, городско-о-о-о-ой. Как такого не отмудохать? Но дорогу-то спросить больше не у кого. — Земляк, подскажи, где тут Горницы, – говорю. — Глаза разуй. – Кивает на опору электропроводов. На ней, в самом низу, из куста еле торчит дощечка прибитая. Приглядываюсь. И вправду – Горницы. Написано так. Селеньице вдоль оврага протянулось. Улица всего одна – и та колдоёбина на колдоёбине. Чуть ноги не поломал. Что этот козлина Тимофей своей дырявой башкой думает? Может, он там с телкой резвится, а про меня забыл? С деревенской телкой. Рогатой, с соплями свисающими… Прошел улицу, спустился с холма. Впереди дорога. Грязища-а-а-а-а-а-а… По бокам поля́, лесочек, коровник брошенный. Никого. Только деревья скрипят да ветер волком завывает. Еще один звонок, ясный красный, ничего не решил. Моржовый хрен как не отвечал, так и не отвечает. Гудки, гудки, гудки… Иду. Долго. Слышу, впереди гул нарастает. Кашляет, хрипит мотор. Прямо по курсу – корыто синее. На всех парусах несется, по дороге туда-сюда мотается. На ухабах подскакивает, дребезжит. Приглядываюсь. Жигуль, «копейка». Правая фара светит, левая нет. Отойду-ка я лучше на обочину, к деревцу, от греха подальше. А то сомнет, как картонную коробку, и не заметит. Подваливает ко мне, значит, дрочепот этот, тормозит. Из-под колес грязюка направо-налево хуярит. Дверь открывается, изнутри кумар сигаретный столбом. И шмон нестираных штанов. Плотный такой. Выглядывает образцовый такой булдырь, сельский алконавт. Тощий, щеки впалые, рыло коричневое. Глаза желтые, как моча: наверное, печень посадил давно. Волосья на башке редкие, но вроде как и не лысый. Щетина недельная. Папироса в зубах. |