Книга Царь Скорбь, страница 376 – Джо Хилл

В одном прыжке от Робина Шредингер напоролся на луч фонаря. Разинув пасть, он испустил безумный вопль, исполненный алчности пополам с восторгом, и тут его морда превратилась в серую маску. Еще мгновение, и грубо вытесанный из камня бюст покрылся паутиной тоненьких трещин, жидкие пряди волос Шредингера затвердели, словно волоконца бетона, а из пасти тролля, каменеющего в ярком, как солнце, луче «Кри Хай-тровера», вырвался последний звук вроде негромкого свиста газов, хлынувших наружу из-под поднятой кем-то крышки древнего саркофага.

Увлекаемый вперед инерцией, Шредингер оторвался от земли, взмыл в воздух, но к этому моменту его уже заметно кренило влево. Пальцы, торчавшие из рукавов пальто, оставались прежними – старческими, скрюченными артритом, однако Робин качнул фонариком, удерживая падающего тролля в луче, и свет настиг их тоже. К тому моменту, как Глен Шредингер – или тот, кто таился под личиной Глена Шредингера, – с плеском рухнул в воды реки Кэмел, его пальцы обернулись кривыми каменными когтями. Кувырком скатившийся в ревущий пенный поток и увлеченный течением прочь, он окончательно превратился в подобие присевшей на корточки, оскалившей пасть гранитной горгульи, словно отвалившейся от боковой стены готического собора.

Вскоре после семи вечера ноутбук Гвен разразился трелями «ФейсТайма». Увидев, кто звонит, она ненадолго замешкалась и принялась за подсчеты. По среднему Гринвичскому вроде бы без малого час ночи… так поздно Робин Феллоуз не звонил ей еще никогда, ни разу за все годы знакомства. Усевшись за компьютер, Гвен кликнула по зеленой иконке и приняла звонок.

На экране появился Робин в какой-то комнатке, освещенной только настольной лампой. В стекла окна за его спиной хлестал ливень. Откатавшей на «Скорой» вот уже два десятка лет, Гвен довелось оказать медпомощь примерно семи тысячам женщин, пострадавшим от насилия, и первым делом – на первый, так сказать, взгляд – ей показалось, будто Робин звонит сообщить о чем-то подобном. Обычно Робин выглядел очень аккуратным, но сейчас всклокоченные волосы слиплись от влаги, а еще он зябко кутался в одеяло, сдернутое с кровати за спиной. По «ФейсТайму» Гвен связывалась с ним не так уж часто, а потому обстановку его квартиры представляла себе плоховато, но сразу же поняла, что Робин звонит не из дома. Да, верно: он ведь живет в просторном кирпичном складе викторианских времен, распроданном под кондоминиумы свободной планировки, а на экране – явно мансарда какого-то большого старинного дома…

— Что стряслось? – спросила Гвен.

— Гвен…

Неудержимо трясущийся Робин умолк, опустил голову, стиснул зубы, не в силах продолжить. Дрожь его била – дай бог.

— Тебе в больницу нужно, да поскорей.

— Не могу. Не могу я никуда ехать.

— На тебя напали?

— Сам, можно сказать, напросился. Сам виноват, – ответил Робин.

— Чушь несешь. Никто ни на что такое сам не напрашивается. Кончай разговор и вызывай полицию. Сейчас же.

— Но это действительно моя вина… Я не в Лондоне. Я сейчас в Тинтагеле, в той самой харчевне. И полицейским ни о чем рассказать не могу.

Тинтагель… Ни от одной непристойности во всем родном языке Гвен не воротило с души так, как от этого слова.

— Зачем тебя понесло в Тинтагель, Робин?

— Искать Стюарта Пальчика. И ведь получилось. Казалось бы, со Стю Пальчиком, которого мы видели девять лет назад, ничего общего, но это был он, тот же самый человек, я знаю точно. И, Гвен, он до меня не дотронулся даже пальцем. Это я… я его, кажется, убил… Но прежде он кое-что рассказал мне. Рассказал, как ходил с Артуром и Колином в подземелья. Все как было мне рассказал.