Книга Царь Скорбь, страница 388 – Джо Хилл

— Вам бы новый стол приобрести, – посоветовала ей Гвен. – Который не станет вас, на полу лежащую, под ребра пинать.

К тому времени, как она вернулась к себе, в Гоган, в тот самый домишко, где прожила всю жизнь, начался снегопад, а ей еще оставалось проштудировать пятьдесят страниц «Священного и мирского» Мирчи Элиаде^[275], задание из углубленного курса «История и философия религии». Читала она за столом в собственной спальне под стрехой: слева книга, справа стенографический блокнот для заметок. Старые трубы побрякивали, чугунная батарея курилась паром. Подумав, что свежий воздух поможет взбодриться, Гвен повернулась к окну над кроватью. Старое дерево изрядно разбухло, коричневая краска на раме с годами растрескалась, и поднять створку без опоры, перегнувшись через кровать, оказалось делом нелегким. Створка сдвинулась на четверть дюйма, еще на четверть, петли жалобно заскрипели, стекло задребезжало.

— Давай же, мат-ть твою, – прорычала Гвен.

— Позволь, помогу, любовь моя, – предложил ей Царь Скорбь.

Лапа дракона, появившаяся из темноты, подцепила раму, с пронзительным скрежетом подняла ее разом на полфута. Желтые когти, чиркнув поперек рамы, оставили в дереве глубокие царапины.

Качнувшись назад, Гвен промахнулась мимо кресла и с маху уселась на пол.

Драконья лапа выскользнула из щели под рамой и вновь скрылась в темноте.

— Что тебе нужно? – выдохнула Гвен.

— Я, понимаешь ли, по поводу выбора на этот год, – пояснил Царь Скорбь.

— А я тут при чем? Отправляйся к Колину. Выбирает он.

— В том-то и штука, – хмыкнул Царь Скорбь. – С Колином я уже говорил, и его выбор пал на тебя.

Под резкий механический скрежет зуммера дверь распахнулась, и через порог, крохотными скользящими шажками, будто в ножных кандалах, переступила старуха. Глядела она в пол, голову опустила, и дежурной надзирательнице Августе Племонс невольно сделалось ее жаль. После таких долгих сроков, отсидев за решеткой по тридцать с хвостиком лет, многие, вроде этой старухи, боятся того, что ждет их снаружи. Еще бы: тридцать лет всей твоей жизнью распоряжаются, подсказывают, что и когда нужно делать, тридцать лет каждый день по часам кормят горячей пищей. Тридцать лет бесплатного медобслуживания, тридцать лет никаких волнений насчет оплаты счетов, а тут…

– Ну что ж, одежда по мерке, сидит замечательно, – сказала Племонс бедняге. Та – невысокая, сухопарая, с взлохмаченными сединами оттенка проволочной мочалки – порой шевелила губами, будто перечисляя что-то в уме. – Нравится вам?

– Мм, – кивнув, промычала старуха.

По случаю освобождения ее переодели в пару новеньких «Рэнглеров», чистые белые «Кедс» и светлую, горчичного цвета блузу – все от щедрот Дядюшки Сэма, чаще всего закупающего одежду для отсидевших свое заключенных в «Уолмарте».

Восседавшая за конторкой из белой «Формики», Племонс придвинула к себе бумаги сухощавой старой уголовницы и пакет с «выходным пособием» и показала старухе, где расписаться, подставив ей планшетку с зажимом и подождав, пока она не нацарапает свою фамилию в нужных местах.

– Ну а теперь вот вам, дорогая, две сотни долларов, – объявила Племонс, выложив на столешницу и придвинув к старухе конверт с «посошком». – А вот чек: остаток с вашего счета в ларьке плюс заработанное за время заключения на производстве. Целых четыре тысячи шестьсот долларов!