Книга После развода. Одна в ином мире, страница 40 – Мартиша Риш

— Я не мог поступить иначе. Не мог пойти против себя.

— И я вышла замуж за старого герцога. Да, твой отец осыпал меня деньгами. Но разве было легко променять брак с сияющим славой молодым красавцем на брак с этим брюзгой? Думаешь, мне легко было терпеть на себе его руки? А потом твой отец назвал меня пустоцветом. Бесплодной пустыней, на которой не может взойти семя. Будто это я была виновата в том, что он не мог подарить мне ребёнка!

— Такова была воля богов.

— Да, но боги подарили мне Карла. Здорового и красивого точно ирлинг сына. Урожденного Борджа.

— Он — плод измены.

— Мне пришлось переступить через совесть и сесть из-за тебя, Чезаро. Ты отказался от свадьбы, ты не захотел стать отцом моих будущих детей. Из-за тебя мне пришлось принять предложение твоего отца. Он поступил тогда благородно. И мне не пришлось возвращаться с позором домой, как негодной, не пришлось уходить в монастырь, чтоб там спрятать позор. А измена? Измен — невеликая плата за счастье стать матерью и почувствовать себя по-настоящему желанной, страстно любимой.

— Мне достаточно ваших покаяний, госпожа. Я не виновен в том, что отец избрал вас сначала мне в невесты, а потом себе в жены. Я никогда не хотел этой свадьбы. Вы пришли, чтобы убить меня?

— Нет, дорогой пасынок. Это было бы глупо. Нельзя навлечь на себя подозрения. Да и месть нужно продлить, иначе она потеряет всякий вкус. Увы, женщины редко умеют прощать. И потом, я хочу стать регентшей при маленьком Карле, жить здесь, в этих стенах в своё удовольствие. Наш милый садовник вскоре получит титул. В этом я нисколько не сомневаюсь. Мой брат похлопочет о моем любимом. Через год или два я сниму с тебя траур и стану законной женой. Все будет именно так, как я сказала, поверь мне.

— Вы так уверены в себе? А что, если я расскажу на суде, как все было на самом деле? Кристалла правды я не боюсь.

— Ты станешь молчать. Клятва, которую ты мне сейчас дашь, запечатает твои губы. Ты примешь обвинение так, как дети глотают горькое зелье. Сморщишь свой носик и проглотишь.

— Нет.

— Боевой конь ценится выше лучшего друга. Феникс так привык к тебе. Да и грифон тоже. Серокрылый верный зверь, — мерзавка склонила голову, дала мне время осмыслить все то, что было ею сказано, — Все они будут растерзаны этой ночью. Я лично спущу химер с крыши замка. Или? Или ты поклоянешься молчать.

Я на миг прикрыл глаза, вспомнил как Клендик берег меня в боях, как он прикрывал меня собой от врагов, от других лошадей, повиновался одной только мысли, будто мы были единым существом, душой, разделённой на две равные половины в двух разных телах. Вспомнил сопение грифона, уложившего голову мне на колени, его тяжелую лапу, требовательно скребущую мое колено в поисках угощения. Феникса, что грел мои покои ночами. Эти звери спасли меня, мою душу в дни лютой тоски по Анне. Вытащили из отчаяния, не дали потерять рассудок. Они — мое все. Зверь не предаст никогда, люди могут. Нет у меня никого роднее и ближе, чем боевой конь, грифон и пылающий Феникс. Разве могу я их предать, отдать на растерзание? Мне примерещились крики, безумное ржание, колющий сердце скулеж. Долг должен быть оплачен. Своим зверям я обязан жизнью. Клендлику так многое число раз. Не единожды он подставлял под удар себя, не единожды своим лошадиным чутьем оберегал от опасности. Нет, не предам я их. И жизнь моя ничего не стоит теперь, и пересуды толпы я стерплю. Не значат эти люди ничего для меня. Серая топа, безликая и многоголосая, просто тени.