Книга Во власти монстра, страница 51 – Missis Stranger

«Ты ничто, — шептали они хором. — Ничто. Ничто. Ничто».

Галлюцинации смешались в хаос: лица менялись местами, голоса сливались в какофонию. Она видела, как Аарон убивает Мейсона — нож в спине, кровь на полу. Потом Мейсон убивает Аарона — пуля в голову, мозги на стене. А потом они оба поворачивались к ней и шептали:

«Теперь твоя очередь… Твоя очередь…».

Тело била дрожь, пот лил градом. Синди пыталась встать, но ноги не слушались — они казались чужими, резиновыми.

«Это не реально, — повторяла она про себя. — Не реально».

Но голоса не унимались. Они обвиняли, смеялись, угрожали.

Паранойя подкрадывалась незаметно, шепча ей на ухо о возможной слежке, о надвигающейся опасности. Синди вздрагивала от каждого шороха, ей казалось, что за каждым углом таится угроза.

Девушка металась как в бреду. Мир вокруг нее расплывался, теряя четкость и определенность. Она уже не могла отличить реальность от вымысла, прошлое от настоящего. Ей казалось, что она застряла в петле времени, обреченная вечно переживать эти мучительные моменты.

Видения стали сбиваться, как плохо настроенный телевизор. Лица Мейсона и Аарона мерцали, искажались, накладываясь друг на друга, а их голоса превращались в неразборчивое шипение, словно кто-то переключал радиостанции.

Физическая дрожь, начавшаяся в пальцах, распространялась по всему телу, истощая силы. Ощущение прежней тяжести вернулось — уже не как метафора, а как реальная, неподъёмная масса, давящая изнутри. Каждый вдох давался с трудом, словно легкие вновь наполнял тот же густой, но уже неприятный воздух.

Страх оставался, но он сменил свою природу: от острого, леденящего душу ужаса к тупому, всепоглощающему отчаянию. Мир больше не расплывался — он застыл, но остался искаженным, как отражение в кривом зеркале. Петля времени начала разжиматься, но вместо облегчения оставила ощущение бездонной ямы.

Словно громкий хлопок, все закончилось. На мгновение наступила полная тишина, пугающая своей пустотой. Затем вернулась боль — резкая, пульсирующая в висках, тупая в глубине души. Голоса смолкли, тени растворились, но их эхо, их зловещее содержание, застыло в сознании. В голове стоял звон — не звуковой, а внутренний, подобный звону разбитого стекла. Во рту было так сухо, что казалось, язык прирос к нёбу.

Синди свернулась на полу, чувствуя, как тело, наконец, полностью подчинилось усталости. Рыдания сотрясали ее, но это был не плач облегчения, а истерика опустошения. Мир вокруг начал возвращаться в фокус, но он был тусклым, блеклым, лишенным красок, которые еще недавно казались такими яркими.

Солнечный свет, пробивающийся сквозь щель в шторе, был невыносимо ярок, он буквально резал глаза, усиливая пульсирующую боль.

Синди закрыла лицо руками, пытаясь унять дрожь, которая не проходила.

В памяти оставались лишь обрывки кошмара: искаженные лица, зловещие голоса, ощущение неминуемой гибели. Они были так ярки, так реальны, что грань между вымыслом и правдой стерлась окончательно.

Она чувствовала себя грязной, вывалянной в чем-то отвратительном, совершенно опустошенной и никчемной. Чувство вины и стыда поднялось изнутри, жгучее, едкое, как желчь, напоминая о том, как низко она пала, поддавшись этому безумию снова.

Синди не знала, сколько времени пролежала на холодном полу. Минуты? Часы? А может, целая вечность сжалась в невыносимое мгновение? Эта зыбкая неопределённость, подобно ржавому гвоздю, вбивалась в самые глубины её сознания, терзая сильнее любой физической боли.