Книга Яблочный бизнес мадам попаданки, страница 59 – Надежда Соколова

— Они дышат.

Я не стала спрашивать, что это значит. Я просто работала — брала из банки по горсти, обходила дерево по кругу, разжимала пальцы.

Сальма работала вместе со всеми. Она больше не была тенью — она была одной из нас. Ходила в сад, носила воду, обирала гусениц, подвязывала ветки, которые гнулись под тяжестью плодов, — и делала это не потому, что заставляли, а потому, что хотела. Она больше не опускала глаз. Она смотрела прямо, говорила ровно, спорила, если считала нужным, — и однажды я услышала, как она смеётся: тихо, коротко, над чем-то, что сказала Гвен. Однажды я застала её под старой яблоней — той самой, что цвела гуще всех, под которой она стояла в мае и напевала. Она стояла и смотрела вверх, запрокинув голову, и на лице у неё было такое выражение, какого я не видела раньше: спокойное, светлое, может быть, счастливое. Я не стала подходить — не хотела спугнуть. Я просто прошла мимо и подумала: «Она дома».

Гуннар разбирался с бумагами. Он сидел в дальней комнате, за столом, разложив карты, списки, купчие, — и что-то писал: ровным, мелким почерком, в толстую книгу в кожаном переплёте, которую привёз с собой. Он составлял опись: сколько деревьев в саду, сколько плодов ожидается, сколько можно продать, сколько оставить на зиму, сколько уйдёт на оброк, сколько — на семена. Он говорил со мной каждый вечер — коротко, по делу, без лишних слов:

— Яблоки будут крупные. Я считал по веткам. Если не будет града — соберём вдвое больше, чем я думал. Продадим в городе, на ярмарке, в конце августа. Цена будет хорошая. Хватит и на зиму, и на оброк, и на бумаги для Сальмы.

Я кивала. Я не умела считать так, как он, — по веткам, по плодам, по вёдрам, по монетам. Но я умела работать. И работала.

Девушки-эльфийки прижились. Фелина — старшая — оказалась права: она умела всё по дому. Она взяла на себя кладовую — считала каждый мешок, каждую банку, каждую связку трав, — и записывала в книгу, которую ей дал Гуннар: толстую, в кожаной обложке, с пожелтевшими страницами. Почерк у неё был ровный, аккуратный, с наклоном, — и я иногда заставала её за этим занятием: она сидела за столом при свече, склонив голову, высунув кончик языка, и выводила цифры, и в её лице было что-то такое, чего не было раньше: спокойствие. Мариэль готовила — лучше, чем мы все, — и в доме запахло не пустой похлёбкой, а настоящей едой: кашей с маслом, тушёными овощами, рыбой, иногда — птицей, зажаренной до золотистой корочки. Она колдовала над чугунком, как над чем-то живым, пробовала с ложки, добавляла щепотку того, щепотку этого, — и получалось так, что мы ели и не могли наесться. Тирра, младшая, работала в саду и в огороде — тихая, быстрая, с руками, которые, казалось, умели всё: и грядку прополоть, и ветку подвязать, и траву собрать, и яблоко сорвать, не повредив. Она всё ещё мало говорила, но уже не дрожала — дрожь прошла где-то к середине остира, — и однажды я услышала, как она поёт: тихо, себе под нос, в огороде, среди грядок, — и голос у неё был чистый, высокий, как у птицы. Я не стала её окликать. Я просто улыбнулась и пошла дальше.

Гвен и Бертран ходили в лес — теперь реже, потому что еды хватало, но всё равно ходили: чтобы не терять навык, чтобы помнить дорогу, чтобы приносить то, чего не купишь. Гвен возвращалась с полными корзинами — ягоды, грибы, дичь, — довольная, раскрасневшаяся, и говорила, ставя корзину на стол: