Книга Пышка-ассистентка, которую он потерял, страница 18 – Виолетта Весна

— И то, и другое. Ты вчера обещала прислать мне фото платья, а прислала в два ночи документ с названием “сравнение приложений”. Я, конечно, ценю доверие, но мне кажется, наши отношения перешли странную границу.

Я замерла.

— Ты открывала?

— Нет. Утром увидела тему, решила не лезть. Это рабочее?

— Уже не уверена.

Таисия помолчала. Ее молчание было другим, не демьяновским. Демьян молчал, когда думал, как управлять ситуацией. Таисия молчала, когда понимала, что все плохо.

— Рассказывай, — сказала она.

Я посмотрела на дверь кабинета Демьяна. Свет горел. Он был внутри, говорил по телефону с кем-то из партнеров. Голос через дверь не пробивался, но я знала интонацию: низкая, ровная, без раздражения. Так он разговаривал, когда человек на другой стороне пытался повысить цену, а Демьян уже решил, где тот уступит.

— Не по телефону, — сказала я.

— Мила, что случилось?

— Я нашла странную подпись в сделке.

— Насколько странную?

— Настолько, что эта фамилия уже всплывала в старом проекте. В том самом, из-за которого отец...

Я не договорила.

Не смогла.

Про отца я вообще редко говорила до конца. Слова застревали где-то между горлом и тем местом, где много лет назад поселился стыд. Не мой, чужой, но почему-то я носила его с собой.

Таисия выдохнула.

— Ты уверена?

— Нет. В этом и проблема. Я не уверена. Я вижу совпадения, странные даты, похожие подписи и правку после утверждения. Но это пока набор мелочей.

— Мелочи в документах не бывают мелочами.

Вот за это я ее любила.

Таисия могла быть резкой, иногда даже сухой, но она никогда не говорила мне: “Может, тебе показалось”. Если мне что-то не казалось, она сначала проверяла, а уже потом успокаивала.

— Пришли мне копии, — сказала она.

— Это внутренние документы.

— Тогда не присылай. Сфотографируй только общие места без сумм и персональных данных. Или лучше вообще ничего не присылай, если доступ спорный. Давай так: выпиши названия фирм, даты, номера приложений, кто подписал, кто согласовал. Отдельно — цепочку писем. Без файлов. Поняла?

— Поняла.

— И, Мила.

— Что?

— Не ходи с этим одна к финансовому директору.

Я почти рассмеялась.

— Поздно. Он уже сам пришел ко мне вчера ночью.

В трубке стало тихо.

— Что значит “сам пришел”?

Я коротко рассказала: переговорная, его улыбка, фраза про архивы и грязные руки. Без лишних эмоций. Так было легче. Если пересказывать страшное ровным голосом, оно будто становилось частью отчета.

Таисия выругалась.

— Красиво сказала, — заметила я.

— Я еще мягко. Слушай меня внимательно. Это не просто неприятный тип из финансового отдела. Если он знает, что ты открывала архив, он уже смотрит, как это можно использовать против тебя.

— Я знаю.

— Нет, ты думаешь, что знаешь. А я тебе как юрист говорю: с этой минуты все, что ты делаешь, должно выглядеть так, будто завтра это будут читать люди, которые хотят сделать тебя виноватой.

Слова легли неприятно точно.

Виноватой.

У меня перед глазами вдруг всплыл отец. Не тот, каким я старалась его помнить: смеющийся, большой, с запахом табака и мятной жвачки, когда он поднимал меня маленькую на плечо. Другой. После “Заречного”. В мятой рубашке, с серым лицом, у кухонного стола. Он тогда тоже говорил: “Я ничего не подписывал без проверки”. А ему отвечали: “Документы говорят другое”.