Книга Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена, страница 127 – Виолетта Весна

— Продолжай, дорогая дочь, пока я не передумала кормить тебя ужином.

— Тоже сойдет.

Она открыла холодильник, достала сыр и отломила кусок прямо руками. Я сделала вид, что не заметила. Некоторые привычки матери тоже нужно было отпускать постепенно.

Квартира за эти месяцы изменилась.

Не стала дорогой. Не стала идеальной. Но перестала выглядеть временной.

Дядя Валера починил кран, потом полку, потом замок на балконной двери и каждый раз говорил, что это «последний раз, а дальше вызывай мастера». Через неделю сам спрашивал, не течет ли где-нибудь еще. На подоконнике прижился базилик, рядом с ним появились два горшка с геранью, которые принесла соседка со второго этажа. На стене висела фотография Олеси в пять лет — та самая, где она с кривыми косичками держит в руках снеговика из пластилина. Рядом я поставила маленькую рамку с маминой фотографией.

Свои вещи больше не лежали в коробках.

Одежда висела в шкафу.

Книги стояли на полке.

Документы — в отдельной папке, которую я больше не прятала в страхе, а просто держала в ящике стола.

На дверце холодильника висел магнит из театра. Олеся купила его после того, как мы впервые за много лет сходили вдвоем на спектакль. После спектакля я купила кофе на углу. Тот самый. Кислый. Олеся попробовала и сказала, что это напиток для людей с тяжелым прошлым.

Я ответила, что у нее впереди еще много шансов научиться плохому вкусу.

Развод вступил в силу в конце февраля.

Никакой музыки в этот день не было.

Я просто получила сообщение от Мокеева: «Решение вступило в законную силу. Поздравлять не буду. Но вы справились.»

Я тогда сидела на работе, сверяла список семей для мартовской программы и сначала не поняла, что чувствую.

Потом вышла в коридор, дошла до окна и долго смотрела во двор фонда, где волонтеры разгружали коробки с продуктами.

Все было как обычно.

Люди ругались из-за расписания.

Света потеряла степлер.

Лена грозилась уйти в монастырь, если ей еще раз принесут чек без печати.

Павел разговаривал с водителем и пытался объяснить, что «утром» не означает «когда проснусь».

А я стояла у окна и больше не была женой Александра Царева.

Не почувствовала радости.

Сначала.

Только пустое место там, где двадцать лет стояла привычная подпорка. Даже если подпорка была кривой, даже если мешала ходить, без нее тело поначалу ищет, на что опереться.

Потом подошла Света.

— Маша?

Я протянула ей телефон.

Она прочитала, вернула и сказала:

— Чай?

— Наверное.

— С сахаром?

— Нет.

— Тогда печенье. Без сахара люди принимают слишком взрослые решения.

Она принесла чай и две сухие печенюшки из кухни. Мы стояли у окна, ели молча. Потом Света сказала:

— Ну что. Теперь официально сама по себе?

Я посмотрела на телефон.

— Официально.

— Страшно?

— Да.

— Нормально. Мне было страшно даже после увольнения из налоговой, а там я ушла не от мужа, а от принтера и начальницы с бровями как у прокурора.

Я засмеялась.

С этого, кажется, все и началось.

Не новая жизнь с громким хлопком двери.

А чай, печенье и чей-то дурацкий рассказ про брови.

Александр после развода стал тише.

Не исчез.

Не превратился в идеального бывшего мужа, который понимает все с первого раза. Иногда писал слишком сухо. Иногда пытался решить за Олесю, где ей удобнее ночевать, и она напоминала: «Я сама». Иногда в разговорах со мной все еще сбивался на прежний тон, особенно когда речь заходила о деньгах или доме.