Книга Развод с генералом. Больше не подчиняюсь, страница 92 – Виолетта Весна

Тарханцев повернул голову и встретился со мной взглядом.

Улыбнулся.

Не широко. Почти тепло.

Потом его взгляд опустился к моей руке без кольца. Вернулся к лицу. В этой секунде было много. Больше, чем в любой прямой угрозе.

Я не отвела глаза.

— Не играй с ним в молчанку через весь зал, — тихо сказала Мира. — У него больше практики.

— Я просто смотрю.

— Вот и смотри как человек, у которого есть адвокат, а не как героиня перед финальной дуэлью.

Я выдохнула.

— Ты умеешь портить драматические моменты.

— Это одна из причин, почему я до сих пор жива профессионально.

Демьяна я увидела у боковой стены.

Он был в форме.

Не парадной, как на первом приеме, а строгой служебной. Темная ткань, выправка, лицо без лишних эмоций. Рядом с ним стоял Веденин в гражданском костюме. Они говорили негромко. Когда Демьян увидел меня, не пошел навстречу. Только чуть заметно кивнул.

Я кивнула в ответ.

Это тоже был договор.

Не делать из моего появления сцену брака. Не превращать меня в женщину, которую привел муж. Я пришла сама. С людьми, которых выбрала сама.

Инга вышла на сцену первой.

— Уважаемые коллеги, друзья, партнеры фонда «Северная линия». Сегодня мы подводим итоги года, который был непростым, но важным...

Она говорила хорошо. Очень хорошо. Голос мягкий, фразы точные, паузы выверенные. На экране сменялись фотографии семей, детей, реабилитационных программ, врачей, волонтеров. Среди этих снимков были реальные люди, реальная помощь, реальные истории, которые я знала не по отчетам. И именно поэтому мне было так больно.

Фонд не был ложью.

Ложь использовала фонд.

Потом выступал председатель попечительского совета, отставной генерал Ладомиров. Он говорил о доверии, традициях взаимопомощи, памяти погибших сотрудников. На словах о памяти я почувствовала, как напряглась Кира.

Я накрыла ее руку ладонью.

Она не отстранилась.

Тарханцев выступил после него.

— Для нас фонд всегда был не просто структурой помощи, — сказал он со сцены. — Это моральное обязательство перед семьями тех, кто служит и рискует. Поэтому любые попытки бросить тень на работу фонда болезненны не только для нас, но и для людей, которым фонд помогал годами.

Я сидела ровно.

Он не называл меня. Не должен был. Зал сам додумывал.

— В последнее время вокруг некоторых документов возникли вопросы, — продолжил Тарханцев. — Мы открыты к проверкам и уверены, что административные неточности не должны становиться поводом для разрушения большого доброго дела.

Административные неточности.

Поддельная подпись. Пропавший оригинал. Угрозы. Видео. Запись Павла. Все это он назвал неточностями.

Мира наклонилась ко мне.

— Не сейчас. Дождись блока вопросов.

Я даже не посмотрела на нее.

— Я помню.

Тарханцев повернул голову в мою сторону.

— Особенно я хотел бы поблагодарить Есению Павловну Корецкую, которая много лет была лицом наших благотворительных программ. Уверен, что никакие личные обстоятельства не отменят ее вклада и ее заинтересованности в сохранении репутации фонда.

Зал зааплодировал.

Вежливо. Осторожно.

Все головы повернулись ко мне.

Вот оно.

Он поставил меня на место: лицо фонда, личные обстоятельства, репутация. Если я промолчу, значит, соглашусь быть красивой подписью под его речью. Если вскочу и начну спорить, значит, докажу эмоциональность.