Книга Развод. Женщина, которую ты потерял, страница 52 – Виолетта Весна

Не безупречно.

Не дорого.

Не мое еще.

Но здесь была дверь, которую я могла закрыть изнутри.

И никто не знал, какой чай мне «как обычно».

— Я беру, — сказала я.

Серафима повернулась ко мне резко.

— Ты уверена?

Нет.

Конечно, нет.

Но иногда уверенность приходит слишком поздно, а ключи нужны сегодня.

— Да.

Инна Львовна кивнула так, будто ничего другого и не ожидала.

— Тогда документы. Паспорт есть?

Паспорт был в сумке. Деньги — на карте, часть моих личных накоплений, о которых Богдан, кажется, не думал всерьез. Или думал, что они слишком малы, чтобы что-то изменить. Залог показался огромным, когда я подтверждала перевод. Не потому что сумма была неподъемной, а потому что это был первый крупный платеж не в нашу жизнь, не в его дом, не в прием, не в чужой подарок.

В мою дверь.

Когда Инна Львовна передала мне ключи, они легли на ладонь тяжело и звонко.

Три ключа на простом металлическом кольце.

Ника смотрела на них так, будто мне вручили корону.

— Ну что, — сказала она. — Теперь ты женщина с собственной крепостью и невменяемой пианисткой снизу.

— Сначала женщина с голым матрасом и пустым холодильником, — поправила Серафима. — Едем покупать самое необходимое.

Инна Львовна уже собиралась уходить, но задержалась у двери.

— Виолетта.

Я повернулась.

— Да?

— Первую ночь всегда неприятно. Даже если квартира хорошая. Не пугайтесь. Стены должны привыкнуть к вам, а вы к ним.

Слова были странные.

Но я поняла.

— Спасибо.

— И замок я поменяю завтра. На всякий случай.

Ника торжественно сказала:

— Инна Львовна, выходите за нас всех.

— Я уже была замужем, мне хватило, — ответила та и ушла.

Мы остались втроем посреди моей новой квартиры.

Моей.

Слово пока не держалось на стенах. Соскальзывало. Сомневалось. Но я все равно попробовала произнести его про себя еще раз.

Моя квартира.

Моя дверь.

Мой ключ.

Потом началась суета.

Серафима составила список: постельное белье, полотенце, чайник, чашка, тарелка, сковорода, лампа, мусорные пакеты, губки, средство для пола, еда на два дня. Ника добавила: «нормальное зеркало, потому что в этом отражаешься как человек в процессе судебной экспертизы».

— Зеркало потом, — сказала Серафима.

— Нет. Женщина после развода должна видеть себя в хорошем свете.

— Женщина после развода сначала должна есть.

— Это не противоречит зеркалу.

Я слушала их спор и вдруг почти смеялась. Не потому что было легко. Потому что они обе так упорно занимали пространство вокруг меня жизнью, что боли приходилось отодвигаться, чтобы дать им место.

Мы купили слишком много и все равно забыли соль.

Пакеты заняли полкухни. Ника первой открыла окно, впустила холодный воздух и сказала, что теперь квартира перестала пахнуть «чужой биографией». Серафима вымыла стол, плиту и раковину так яростно, будто оттирала с них мое прошлое. Я застелила диван новым бельем. Простыня легла криво, угол все время выскакивал, и я вдруг разозлилась на нее сильнее, чем на Богдана за весь день.

— Да что с тобой не так? — сказала я простыне.

Ника застыла с пакетом гречки в руках.

— С простыней или с нами всеми?

Я села на диван и начала смеяться.

Сначала тихо. Потом сильнее. Потом смех сорвался в плач так резко, что я сама испугалась.

Серафима сразу оказалась рядом.

— Все. Дыши.

— Я не могу застелить диван, — выговорила я сквозь слезы. — Мне тридцать три, я не могу нормально застелить диван в собственной квартире.