Книга Развод. Господин мэр, освободите кресло, страница 48 – Виолетта Весна

— Нет.

— Если предложу остаться, утром не попросишь снять кандидатуру?

— Нет.

— И не сообщишь Марку, чтобы он подготовил версию о восстановлении семьи?

— Сообщу только запрет использовать частную встречу. Письменно.

Ответы не создавали договор на чувства. Они убирали последствия, которые раньше сопровождали любое наше личное решение.

Я закрыла запись.

— Сейчас тебе лучше уйти.

Кирилл не стал спорить и встал. Именно это изменило мое решение.

— Подожди.

Он остановился возле двери.

Я подошла ближе.

— Чего ты хочешь?

— Тебя.

Ответ прозвучал просто.

— И что, по-твоему, это значит завтра?

— Что сегодня я останусь, если ты захочешь. Завтра мы продолжим выборы, раздел архива и отдельную жизнь. Я не назову это примирением без твоего согласия.

— А если утром я скажу, что это была одна ночь?

— Мне будет больно. Но право решать за тебя не появится.

Я сама поцеловала его второй раз за неделю.

Теперь между нами не было ступеней подъезда и назначенного конца встречи. Кирилл обнял меня, дождался, пока я прижмусь ближе, и только потом провел ладонью по спине. Его осторожность не выглядела робостью. Он проверял каждый следующий шаг, и я отвечала не молчанием.

— Останься, — сказала я.

— Ты уверена?

— Да.

Мы дошли до спальни, останавливаясь, когда требовалось снять мокрую одежду и найти в ящике то, о чем взрослым людям следовало помнить. Никакой торжественности не было. Кирилл ударился коленом о край кровати, я засмеялась, он потребовал не включать эту подробность в будущие дебаты.

Я сама достала защиту и положила рядом. Кирилл спросил еще раз, уверена ли я, уже без шутки.

— Уверена.

Нам обоим было важно, чтобы согласие не приходилось выводить из старой привычки или отсутствия сопротивления.

Потом шутки закончились. Я знала его прикосновения, но сегодня могла заново выбирать каждое. Он не торопился, спрашивал, если мое движение было неясным, и принимал ответ без попытки угадать удобный смысл. Близость не вернула прежнюю жизнь. Она дала нам несколько часов, в которых не требовалось никого изображать.

Ночью я проснулась от дождя. Кирилл лежал рядом, не занимая мою половину кровати. Раньше он всегда спал по диагонали и утром утверждал, что я преувеличиваю. Теперь теснился у края.

— Упадешь, — сказала я.

— Не хочу распоряжаться пространством.

— Подвинься. Это кровать, а не заседание по границам.

Он придвинулся, и я положила голову ему на плечо.

— Ты расскажешь штабу? — спросил он.

— Скажу Арсению, что при прямом вопросе мы не лжем. Подробности никого не касаются.

— Я дам Марку такую же инструкцию.

— Он попробует использовать встречу.

— Попробует. Я запрещу.

— Запрет зафиксируй письменно.

— Зафиксирую утром.

Мы не говорили о любви. Мне не требовалось это слово в постели. Его следовало проверить днем, в документах и решениях, где желание не давало преимущества.

Утром Кирилл сварил кофе и пережарил хлеб на сковороде. На кухне помещались только двое, поэтому нам приходилось уступать друг другу дорогу. Это оказалось интимнее многих воспоминаний о большом доме.

Он убрал постель и полотенце после вопроса, куда положить белье. Я не требовала оставить все как было и не превращала уборку в символ возвращения. За окном дворники собирали ветки после дождя, в рабочем чате появлялись первые сообщения. Обычное утро сохраняло цену ночи лучше торжественного завтрака.