Книга Его обвиняемая. Рецепт помилования, страница 99 – Алена Шашкова

Я настолько сильно увлекаюсь, что не замечаю, как резко сдвигаю в сторону журнал. Он упирается в стопку папок. Она кренится, две верхние папки соскальзывают, упираются в лампу…

Это самое обыденное, самое глупое из всего того, что могло со мной произойти.

Медное основание чиркает по краю столешницы, и я успеваю только увидеть, как лампа летит вниз. Звон стекла. Яркая вспышка. Миг — и кабинет погружается во мрак.

Темнота наваливается на меня, обнимает, сковывает по рукам и ногам. Камин едва теплится красными прожилками углей, я про него совершенно забыла.

Сердце тут же пускается галопом. Грудь сдавливает так, что невозможно дышать. Рука тянется к горшку с растением, чтобы нащупать эфиролит.

Пытаюсь уговорить себя, что вот сейчас зажжется лампа, и все будет хорошо.

Но неудачный жест — и все падает на пол. Слышу, как камень укатывается по полу. Грудь стягивают ремни ужаса.

Черт. Черт!

— Бродяга, — сипло произношу я. — Бродяга…

Да разве же он услышит?

Камин. Да. Мне надо разжечь камин, и все будет хорошо. На ощупь выбираюсь из-за стола, еще что-то с грохотом роняя. Спотыкаюсь, падаю. Боль простреливает колено. Темнота становится еще плотнее. Паника накатывает удушающей волной, парализуя мышцы.

Я пытаюсь сделать хоть один нормальный вдох, но все, что у меня получается, это слабые всхлипы. По спине стекает холодный пот.

И тут в темноте начинают просыпаться тени прошлого.

Запах сырой земли и плесени. Холод, постепенно пробирающийся под одежду. Содранные в кровь пальцы, сорванное горло, тонкая полоска света где-то там, далеко наверху. Не дотянуться. Никто не услышит. Никто не придет.

Это конец.

Сегодня новолуние, а, значит, самый большой отлив месяца. Возможность проверить грот под поместьем тщательнее: у меня есть подозрение, что он намного глубже, чем кажется снаружи. Возможно, там найдется что-то поинтереснее, чем просто каменная пещера.

Но для меня все еще непонятно, как контрабандисты спускали эфиролиты и оставались незамеченными? Ночью?

Вряд ли. Это слишком опасно: нужно быть самоубийцей, чтобы подойти на лодке к этим скалам в темноте, когда любая ошибка может стоить жизни. А днем таскать эфиролиты от дома до лебедки — риск быть замеченным. Если не Элис, которая, судя по рассказам того же Бенджи, была очень равнодушна ко всему происходящему в поместье. То уж кем-то из прислуги — точно.

Могли ли они это делать, когда никого в поместье больше не было? Тоже могли.

Я подхожу к самому краю обрыва, где закреплена лебедка, тщательно спрятанная между валунами. До сих пор я спускался к гротам только в обход, по узкой тропе. Но, что примечательно, лебедки с той тропы не видно.

Поэтому сейчас у меня план другой — я хочу спуститься к гротам прямо здесь, где должен проходить канат. Вопрос: чего мне это будет стоить?

При этой мысли я касаюсь мундира на груди, где во внутреннем кармане лежит пузырек лекарства, которое приготовила Элис. Она обвиняемая и та, от кого я не побоялся принять средство от мигрени. Абсурд? Нет.

Она определенно что-то скрывала, но не свои помыслы. Еще ни разу ее намерение, ее слова и ее действия не расходились. В этом с Элис очень просто, потому что не ждешь удара в спину. Обвинение, повешенное на нее, такой же абсурд, как и то, что Крауг сам догадался организовать все.