Книга Наследство с проблемами, или Дракон в моей оранжерее, страница 27 – Алена Шашкова

— У вас удивительная способность, — наконец произносит он тихо. — Вы стоите посреди руин своей жизни, на вас висит обвинение в государственной измене, а вы… пытаетесь меня чему-то научить? Это храбрость или глупость?

— Это инстинкт самосохранения. Если я прогнусь под вас, вы меня съедите, а мне не хочется думать, что эта отсрочка мне дана только для того, чтобы вы насладились моей беспомощностью.

Уголок его губ дергается в намеке на улыбку.

— Я учту. Куда вы направлялись с таким боевым настроем?

— В лабораторию. Хочу проверить, что осталось от родительского наследия. Или туда вы мне тоже запретите ходить?

Он качает головой и выходит из-за стола, делая приглашающий жест рукой и не сводя с меня взгляда.

— Я как раз хотел осмотреть это помещение. Но… После вас.

Я прохожу мимо него, острее ощущая смесь металла и окутанной дымом хвои. Даже ловлю себя на мысли, что хочется задержаться и поглубже вдохнуть. Но нет. Точно не сейчас.

— Считаете, что в темную пещеру нужно впускать первой женщину? Или уже передумали, что вам лень писать объяснительные? — язвлю я.

Но перед входом я невольно делаю полшага назад, чувствуя, как к горлу подкатывает иррациональная паника. Темнота в лаборатории густая, почти осязаемая. Шадхар, видимо, замечает мою заминку. С его пальцев срываются огоньки и влетают внутрь, разгоняя мрак. Я с облегчением выдыхаю и переступаю порог.

Свет выхватывает из темноты просторное помещение, я задерживаю дыхание.

* * *

Это настоящая фармацевтическая лаборатория, словно сошедшая со старинных гравюр. Массивные столы с каменными столешницами, ряды полок с банками темного стекла, медные весы, прессы. Красиво.

Пока не приглядишься.

На самом деле все в плачевном состоянии, которое обусловлено вовсе не тем, что кто-то его погромил или намеренно сломал — нет. Просто оборудованием активно и долго пользовались, но не ремонтировали.

Вернее, кое-где подкручивали, что-то подкладывали, где-то смазывали… Как могли продлевали жизнь.

Я провожу рукой по массивному медному смесителю. Видно, что на нем работали, но приводной ремень истерся до ниток и порван, а вместо того, чтобы заменить, его концы связывали бечевкой. На одной из реторт — трещина, аккуратно заклеенная чем-то вроде смолы.

Мой отчим брезгливо сказал бы: «Баба, что с нее взять!» А с матери Элис и нечего было взять. Она экономила на всем, в том числе на нормальном ремонте и запасных частях, куда ей было деваться?

— Впечатляет, — одобрительно произносит Кайан, чуть ярче заставляя гореть свои огоньки. — Здесь действительно работали мастера. Если не брать в расчет, что все сломанное.

Мне больно смотреть на это все не только с той точки зрения, что бедная женщина работала до потери пульса, чтобы выживать, но и… Эти все приборы, посуда, инструменты кажутся живыми, родными, как будто у них есть душа, и им сейчас очень плохо. Хочется о них позаботиться.

— Оно не сломанное, шадхар. Оно уставшее, — с болью в голосе говорю я, подходя к ручному прессу для отжима масел. — Смотрите. Здесь сорвана резьба. Мама не могла вызвать мастера — это дорого. Она просто подкладывала сюда щепку, чтобы зафиксировать вал.

Я подковыриваю щепку, цепляю ее ногтем и вытаскиваю, демонстрируя Кайану. Он смотрит на щепку, на пресс, потом на меня — и в его глазах появляется уважение.