Книга Урок предательства, страница 105 – Ляля Прах

Она никогда не узнает. И это правильно. Потому что если бы она узнала – если бы я хоть словом, хоть жестом дал ей понять, чего мне стоило отпустить ее, – это было бы продолжением. Я снова сделал бы ее ответственной за то, что происходит внутри меня. Снова превратил бы ее в функцию – теперь уже в функцию утешения, прощения, понимания. А она не функция. Она никогда ею не была.

Я не могу стать другим. Я могу только не трогать тех, кто мне дорог.

Это моя любовь. Та, которую она никогда не узнает.

И это единственное, что я могу ей подарить.

Я не помню, как спустилась со ступеней.

Был причал. Был вапоретто. Были чьи-то лица – смутные, размытые, как сквозь воду. Кто-то спросил, все ли со мной в порядке. Кажется, я ответила. Кажется, даже улыбнулась – той самой улыбкой, которую репетировала перед зеркалом месяцами и которая теперь была никому не нужна. Зеркала кончились. Осталась я.

В отеле я села на кровать и долго смотрела на свои руки. Руки – единственное, что не врало. Они не были ее руками. Я никогда не могла скопировать их – ту особую манеру держать ладони чуть развернутыми наружу, будто она всегда была готова принять или отпустить. Мои руки были другими. Более цепкими. Более жадными. Они столько лет тянулись к чужому – к чужим жестам, чужой походке, чужой жизни, – что забыли, как это: тянуться к себе.

Я встала и подошла к зеркалу.

Оттуда на меня смотрела она. Вернее, то, что от нее осталось. Светлый парик сбился набок – я сняла его, аккуратно, почти нежно, как снимают шапку с ребенка, и положила на стол. Свои волосы, отросшие, каштановые, были примяты и пахли чужим лаком. Я провела по ним рукой – и вдруг вспомнила, как стригла их над раковиной в Берлине, как они падали в раковину осенними листьями, как я думала: это старая я умираю. Нет, сказала я себе тогда. Это старая я освобождает место для новой.

Но новая так и не родилась. Вместо нее пришла копия.

Я достала линзы. Голубой цвет исчез, и из зеркала на меня глянули мои собственные глаза – кофейные, теплые, материнские. Я не видела их несколько лет. Они были чужими – и одновременно единственным, что было моим по-настоящему. Не украденным. Не скопированным. Моим.

Я легла, выключив свет, и долго смотрела в потолок. Мысли текли медленно, как вода в канале за окном. Я думала о том, что сегодня впервые за много лет не репетировала перед сном – не прокручивала в голове завтрашний образ, не выверяла интонации, не примеряла чужую улыбку. Просто легла. Потом закрыла глаза. И лицо, которое осталось в темноте, было моим.

Я уснула незаметно. И мне приснился сон.

Мне снилась комната без стен – бесконечное пространство, залитое ровным, безжалостным светом, какой бывает только в операционных и торговых залах. В этом пространстве стояли женщины. Много женщин. Сотни. Тысячи. Они шли мимо меня – не строем, а как течет река: медленно, неотвратимо, без начала и конца. И у каждой было одно и то же лицо. Те же скулы. Те же губы. Тот же нос – идеально прямой, идеально симметричный, идеально чужой.

Я всматривалась в них и не могла отличить одну от другой. Вот прошла женщина с моими глазами – но это была не я. Вот прошла женщина с моим разворотом плеч – но это тоже была не я. Они все были красивы – той особенной красотой, которая не принадлежит никому, потому что ее можно купить, заказать, оплатить в рассрочку. И они все были пусты.