Книга Урок предательства, страница 15 – Ляля Прах

Здоровье. Мое и его. Оно не улучшится. Мои болезни – это мои пожизненные спутники. Его апатия и выгорание – его крест. Мы будем медленно стареть и болеть рядом, но не вместе. Я не представляю его опорой в болезни, как и он – меня.

Он не уйдет. Он не изменится. Он не проснется однажды утром другим человеком – целеустремленным, нежным, сильным. Он – это он. И я – это я. И эта химическая реакция между нами дала именно такой – токсичный – осадок.

Я чувствую не боль, а смирение. Страшное, безрадостное, окончательное. Это чувство, когда ты перестаешь биться о стену и просто прислоняешься к ней спиной, принимая ее как единственную данность твоего существования. Я отпускаю последнюю надежду на «а что, если?». Я хороню ее. Провожаю в последний путь.

Эта жизнь, этот брак, эта квартира – моя ловушка. Но я так долго в ней нахожусь, что изучила каждый ее сантиметр. Она стала моим привычным, хоть и убогим, убежищем. Выйти наружу – значит столкнуться с неизвестностью, одиночеством, нищетой. А здесь, в этой клетке, все предсказуемо. Предсказуемо плохо, но предсказуемо.

Я не выбираю оставаться. Я просто понимаю, что уходить – уже поздно. Слишком много потеряно: здоровье, молодость, уверенность в себе. У меня нет сил начинать все с нуля. Поэтому мой выбор – это отсутствие выбора. Это пассивное принятие судьбы.

Я перестала бороться за нас или даже за себя в контексте этих отношений. Я приняла приговор. Мы не расстанемся. Мы будем доживать. Два человека в одном доме, соединенные лишь общей историей поражения и общими счетами за коммунальные услуги. Самое страшное позади – позади надежда. Осталось лишь инерционное движение вперед, в никуда. И в этом есть своя ужасающая, но окончательная ясность. Я знаю, что будет завтра. И послезавтра. И через десять лет. Ничего.

Взгляд в пропасть

Теперь я смотрю в будущее не с надеждой или страхом, а с холодной, безразличной ясностью. Я вижу пропасть. Но я не стою на краю – я уже на дне. И это дно – бесконечно.

Я вижу, как наши дети растут в этой атмосфере. Они не знают другого воздуха. Они учатся не шуметь, не требовать лишнего внимания, не ждать тепла. Их смех кажется инородным телом в этой квартире. Я смотрю на них и чувствую не гордость, а вину. Вину за то, что не могу дать им нормальное детство. За то, что их дом – это не крепость, а поле молчаливой битвы, которая уже окончилась, оставив после себя только пепел. Я вижу, как они учатся жить в цифровом мире, как и их отец, потому что реальный – слишком болезненный. И я понимаю, что это – наше главное наследие им. Не любовь, а умение прятаться.

Мои болезни будут прогрессировать. Это медицинский факт. Я не вижу себя рядом с заботливым супругом, который подаст стакан воды. Я вижу себя одну в больничной палате, а его – все в том же кресле с телефоном, только еще более ожесточенным из-за новых хлопот.

Его психическое состояние – такая же неизбежность. Его апатия, его уход в себя, его раздражение – все это будет только нарастать, как снежный ком. Мы – два поезда, которые движутся по параллельным путям к одному обрыву.

Денег будет вечно не хватать. Его зарплаты хватит только на то, чтобы не умереть с голоду и оплачивать самые необходимые мои лекарства. Любая непредвиденная трата – сломанный зуб у ребенка, поломка стиральной машины – будет катастрофой, ввергающей нас в пучину новых долгов и молчаливых взаимных упреков. Мы будем медленно, но верно скатываться в бедность, и у нас даже не останется сил, чтобы вместе противостоять ей.