Книга Урок предательства, страница 22 – Ляля Прах

Я начал улавливать моменты, когда ты пыталась до меня достучаться. Краткие минуты затишья, когда дети спят и в твоих глазах появляется проблеск – не надежды, но хотя бы усталой нежности. И я сознательно гасил его. Отворачивался к телевизору, уходил в телефон, начинал говорить о бытовых проблемах. Я не мог вынести этой тени близости. Она угрожала хрупкому зданию моей лжи.

Ты предлагала помочь мне снять стресс – массаж, чай, просто побыть рядом. Я отмахивался, прикрываясь усталостью. На самом деле я боялся. Боялся, что твое прикосновение, пусть и нежное, будет ощущаться как пощечина после ее рук. Что оно напомнит мне о долге, который я предал, о доверии, которое растоптал.

Я саботировал любую возможность мира между нами. Потому что мир потребовал бы моего присутствия. А я уже принадлежал ей – телом и душой. И в тишине наших вечеров я слышал гулкое эхо собственной пустоты, которое мог заглушить лишь звон бокала в дорогом ресторане и ее смех (пусть даже иногда мне мерещилась в нем искусственность и пустота).

Я приходил домой, еще храня на губах вкус дорогого вина, а в памяти – ее восторженные взгляды. И словно надевал грязный, влажный халат после шелковой рубашки. Каждая деталь нашего быта – пятно на потолке, скрип двери, кисловатый запах из мусорного ведра – казалась мне личным оскорблением. Я чувствовал, как во мне закипает злость. Не на тебя лично, а на эту реальность, которая не хотела отпускать меня, цеплялась за подол, напоминая, кто я на самом деле.

Ты говорила о проблемах – сломался холодильник, у детей сопли, не хватает до зарплаты. А я в это время мысленно рассчитывал, сколько еще таких свиданий я смогу себе позволить. Твои слова о недостающих тысячах рублей резали слух после того, как я только что потратил в десять раз больше на один ужин. И я злился. Злился на тебя за эту «мелочность». За то, что твои заботы были приземленными, грошовыми, тогда как мои были – о вечном, о страсти, о любви.

Я смотрел, как ты ешь вчерашнюю кашу, стоя у плиты, и вспоминал, как она кокетливо выбирала устрицу из ледяной тарелки. И этот контраст наполнял меня не состраданием, а брезгливым превосходством. Я чувствовал себя аристократом, вынужденным жить в лачуге, и твоя покорность судьбе лишь усиливала мое презрение. Я пировал среди чумы нашего брака, и тебя, больную, я считал виноватой в том, что ты не можешь разделить со мной этот пир.

Я начал замечать, что даже в редкие спокойные моменты, когда в доме тихо, я не могу расслабиться. Ее образ вставал перед глазами, как навязчивая мелодия. Я ловил себя на том, что сравниваю тебя с ней даже в мелочах: как ты держишь вилку, как смеешься, как слушаешь. И каждый раз ты проигрывала. В моих мыслях ты всегда была вторым сортом.

Ты могла рассказать что-то искреннее, поделиться страхом или радостью, а я в ответ выдавал обезличенную, сухую фразу. Я боялся проявить участие, боялся, что любая капля тепла, данная тебе, будет предательством по отношению к ней. Моя душа, и без того иссохшая, стала похожа на охраняемый склад, куда я впускал только одну – ту, чье присутствие было миражом.

Иногда по привычке я протягивал руку, чтобы коснуться тебя, но останавливался в сантиметре. Ее призрак вставал между нами, холодный и неумолимый. И я видел, как ты замечаешь этот жест, этот обрыв движения, и в твоих глазах на мгновение вспыхивает что-то – вопрос, боль, – чтобы тут же погаснуть. И я был благодарен за это погасшее понимание. Оно избавляло меня от необходимости что-либо объяснять. Я мог просто развернуться и уйти, оставив тебя в одиночестве, которое сам же и создал.