Книга Урок предательства, страница 23 – Ляля Прах

Я начал ощущать физическое отвращение к нашему общему пространству. Мне казалось, что стены этой квартиры пропитаны запахом безнадежности и болезней. Даже воздух здесь был другим – спертым, тяжелым, им было невозможно дышать полной грудью. Я ловил себя на том, что у меня перехватывает дыхание, когда я переступаю порог, будто входя в газовую камеру.

Ты стала для меня не человеком, а частью интерьера этой камеры. Твои движения были медленными и уставшими, как у заключенного, отбывающего пожизненный срок. Твой голос звучал приглушенно, будто из соседней камеры. Я перестал реагировать на него, как перестаешь реагировать на привычный шум тюрьмы – скрип дверей, шаги надзирателя.

Иногда я смотрел на тебя и видел не живую женщину, а набор функций: «приготовила еду», «убрала», «уложила детей». И я ненавидел эти функции, потому что они напоминали мне о моих собственных: «заработал», «принес», «починил». Мы были двумя шестеренками в механизме под названием «семья», который медленно, но верно перемалывал нас в труху. А там, с ней, я был не шестеренкой. Я был центром вселенной. И чтобы чувствовать это снова и снова, я был готов сжечь дотла весь этот механизм, даже если его обломки похоронят нас обоих.

Начало конца. Летнее безумие

Лето стало для нас временем безумной, отчаянной расточительности. Я был как игрок, ставящий на кон все больше и больше, пытаясь отыграться. Я чувствовал, что она начинает привыкать к моим подаркам, к ресторанам, что ее восхищение уже не такое яркое, как раньше. И я паниковал. Мне казалось, что нужно дать ей еще больше – больше денег, больше эмоций, больше роскоши. Я влезал в долги, брал самые дальние и сложные заказы, лишь бы поддерживать этот огонь.

Я покупал ей украшения, о которых она мимоходом упоминала, заказывал машины для поездок за город, платил за спа-процедуры. Каждая такая трата была гвоздем в крышку гроба нашей с тобой общей жизни, но я этого не видел. Я видел только ее улыбку, ее поцелуй в щеку в благодарность. И это стоило любых денег. Я чувствовал себя не вором, крадущим у своей семьи, а меценатом, спонсирующим собственную возможность быть счастливым.

Возвращение домой после таких «подвигов» было все более мучительным.

Я входил в квартиру, и на меня давила бедность. Твои просьбы купить детям новую обувь или съездить на море казались мне мелкими и незначительными на фоне моих «великих» трат. Я отмахивался от них, говоря, что нет денег, что кризис, что надо подождать. И в этот момент я чувствовал не стыд, а раздражение. Раздражение на тебя, на эту жизнь, которая постоянно требовала от меня чего-то скучного и приземленного, когда я был занят строительством воздушных замков.

Я почти перестал замечать тебя. Ты стала фоном, шумом. Я мог не слышать, что ты говоришь, мог забыть о твоих просьбах. Мой мозг был занят только одним – расчетом, на какое следующее свидание мне хватит денег и какую новую ложь мне придется для этого придумать. Я жил в состоянии постоянного финансового и эмоционального напряжения, но мне казалось, что это и есть настоящая, полная жизнь. Я не видел, что стою на краю пропасти. Мне казалось, что я парю.

Я начал замечать странные вещи. Ее рассказы о муже стали менее критическими, более отстраненными, будто это перестало быть для нее проблемой. Она все чаще говорила о его новых проектах, о деньгах, которые он зарабатывает, и в ее голосе звучало не раздражение, а… уважение? Меня это коробило. Я пытался перевести разговор на нас, на наши чувства, но она ловко уходила от ответа, снова увлекая меня в водоворот сиюминутных наслаждений.