Книга Урок предательства, страница 34 – Ляля Прах

Мое тело стало моим врагом. Оно предает меня каждый день. Оно болеет, оно слабеет, оно не может быть таким, как раньше. Я вижу, как ты смотришь на меня, и мне кажется, что в твоем взгляде – брезгливость. Я начинаю ненавидеть свое отражение. Я пытаюсь прятаться в бесформенной одежде, стараюсь лишний раз не попадаться тебе на глаза, чтобы не вызывать у тебя это раздражение. Я чувствую, что мое тело – это тюрьма, из которой я не могу вырваться, и оно же – причина, по которой ты сбежал.

Я заметила, что перестала тебе доверять. Ты говоришь: «Был в гараже». А я мысленно проверяю, пахнут ли твои руки бензином. Ты говоришь: «Встречался с другом». А я думаю: «Как его зовут? Где он работает?» Раньше я приняла бы твои слова на веру. Теперь каждое твое оправдание – это камень, который ты бросаешь в стену моего недоверия, и эта стена растет с каждым днем, отгораживая меня от тебя окончательно.

Я устала еще до начала дня. Просыпаясь, я уже чувствую тяжесть предстоящих часов. Мне нужно делать вид, что все в порядке, – для детей, для тебя, для самой себя. Мне нужно улыбаться, когда внутри все обрывается. Мне нужно заставлять себя готовить, убирать, жить, когда единственное, чего я хочу, – это свернуться калачиком и плакать. Эта усталость глубже физической. Она – в душе. И я не знаю, есть ли у меня силы нести ее дальше.

Я начала терять саму себя в этих подозрениях. Раньше я могла часами говорить с подругой о книгах, о планах, о чем-то светлом. Теперь все мои мысли крутятся вокруг тебя. Я ловлю себя на том, что рассказываю ей не о своей жизни, а анализирую твое поведение, твои фразы, твои взгляды. Я стала заложницей твоего настроения, твоего отсутствия, твоей лжи. Мое собственное «я» растворилось в этой тревоге, и я не знаю, как его вернуть.

Мне стало страшно за наших детей. Они чувствуют это напряжение. Старшая дочь стала тише, она реже смеется, когда мы все вместе. Она смотрит на нас своими большими глазами, и мне кажется, она все понимает. А я не знаю, что сказать ей. Как объяснить, что папа физически здесь, но его сердце и мысли где-то далеко? Я вижу, как они тянутся к тебе, а ты отстраняешься, и от этого у меня сжимается сердце. Я боюсь, что твое отчуждение оставит шрамы на их душах, и я бессильна это предотвратить.

Я заметила, что стала искать утешение в еде. Сладости, бутерброды, все, что дает мгновенное, пустое утешение. Я заедаю свою боль, свое одиночество. А потом ненавижу себя еще сильнее, видя, как полнею. Это порочный круг: мне плохо, я ем, мне становится стыдно, и от этого снова плохо. И ты своим безразличием лишь подталкиваешь меня в эту пропасть. Мои болезни прогрессируют, сахар скачет, а я будто машу на все рукой, потому что борьба за здоровье кажется такой мелочью на фоне крушения моего брака.

Во мне просыпается жалость к тебе. Да, я вижу, как ты мучаешься. Ты не выглядишь счастливым от своей лжи. Ты напряжен, ты натянут как струна. Ты тоже потерял что-то – наше доверие, наш покой, нашу общую историю. Иногда, глядя на тебя, я думаю: «Какой же ты несчастный. И какой же ты глупец». И эта жалость странным образом смешивается с моей собственной болью, создавая невыносимую, горькую смесь, от которой нет лекарства.

Я начала ненавидеть тишину в нашем доме. Раньше тишина была желанной передышкой после дня с детьми. Теперь она давит на уши, становясь физически болезненной. В этой тишине слишком громко звучат мои мысли, мое отчаяние, звуки твоего телефона из-за двери. Я включаю телевизор, радио, просто чтобы заполнить пустоту любым шумом, лишь бы не слышать звенящего молчания между нами. Но даже сквозь этот шум я слышу его – звук того, как рушится наша жизнь.