Книга Урок предательства, страница 81 – Ляля Прах

Но сегодня игра расширилась. Сегодня в ней появился третий игрок. И я ждал его – или ее – с тем холодным, почти бесстрастным любопытством, с каким ждут результатов эксперимента, исход которого не предопределен, но ограничен рамками поставленных условий.

В девять пятьдесят две она вошла.

Не Ляля.

Другая.

Я заметил ее не сразу – она возникла не в проходе, а из тени, как будто сама тень на мгновение сгустилась и обрела форму. Серое платье. Светлые волосы – слишком светлые, холодного, почти пепельного оттенка, который не встречается в природе, но бывает у тех, кто выбирает цвет не по праву рождения, а по праву замысла. Она двигалась не как посетитель – посетители либо спешат, либо замирают, либо фотографируют, либо зевают. Она двигалась как наблюдатель. Как тот, кто пришел не смотреть на картины, а смотреть на смотрящих.

Я не подал виду. Продолжал стоять перед «Плотом „Медузы“», заложив руки за спину, изображая человека, поглощенного страданием, запечатленным на холсте. Но периферийное зрение – мой давний, хорошо тренированный инструмент – уже фиксировало ее перемещения.

Она выбрала третью позицию. Ту, что у колонны, слева от входа в зал. Ту, что я предсказал с вероятностью семьдесят два процента – чуть меньше, чем вариант с аркой у дальнего окна, но достаточно, чтобы я не удивился.

Теперь нас было трое.

Я – у «Плота». Ляля – у «Джоконды». И она – у колонны, в сером, с холодными волосами и взглядом, которого я пока не мог разобрать, но уже чувствовал затылком.

Я не обернулся. Я ждал.

Теперь игра стала интереснее. Теперь в уравнении появилась третья переменная. И я наконец начинал понимать, что это за переменная. Не враг. Не союзник. Не случайный прохожий, забредший в Лувр от скуки.

Соперник.

Тот, кто играет в ту же игру, но по своим правилам. Тот, кто следит за мной так же, как я слежу за Лялей, – с той разницей, что я знаю имя своего объекта, а она знает мое. И Лялино. И, возможно, знает то, чего не знаем мы оба.

Я не обернулся. Я ждал. Пусть теперь она сделает ход. Я готов. Более чем.

Я вошла в Лувр через Porte des Lions – не потому, что этот вход ближе к нужному мне залу, а потому, что им почти никто не пользуется. Люди предпочитают пирамиду, толпу, ощущение сопричастности к чему-то великому. Я не ищу сопричастности. Я ищу пустоту, в которой можно раствориться, не оставив следа.

Зал, где висит «Плот „Медузы“», был почти пуст. Воскресное утро – лучшее время для тех, кто хочет видеть, не будучи увиденным. Я прошла мимо «Свободы, ведущей народ» Делакруа: женщина с голой грудью и флагом, символ, который давно перестал что-либо символизировать, превратившись в открытку. Я не задержалась. Моя цель была дальше – у колонны, слева от входа, там, где тень ложится под углом в сорок пять градусов, создавая идеальное укрытие для того, кто не хочет быть частью композиции, но хочет видеть ее целиком.

Я заняла позицию. Достала книгу – реквизит, такой же, как у нее в Люксембургском саду. Не Сартр. Сегодня – Рильке. «Ибо красота – лишь начало ужаса, который мы еще способны вынести». Подходит. Я открыла страницу, которую не собиралась читать, и подняла глаза.

Он был там.

Стоял перед «Плотом „Медузы“», заложив руки за спину, – поза, которую я знала по десяткам фотографий, но вживую она выглядела иначе. В ней было меньше самолюбования и больше… усталости? Нет. Собранности. Так стоит человек, который знает, что на него смотрят, и позволяет смотреть – но только с того расстояния, которое он сам определил. Я находилась вне этого расстояния. Я всегда вне.