Книга Урок предательства, страница 83 – Ляля Прах

Но сегодня что-то было иначе.

Я не могла объяснить. Не могла сформулировать – а я всегда формулирую, это мой способ владеть реальностью. Но сейчас слова ускользали, как вода сквозь пальцы, оставляя только ощущение: нас больше не двое.

Я перевела взгляд. Отражение в стекле показывало мне зал, колонны, редких посетителей, японскую пару в одинаковых ветровках, смотрителя, что дремал в углу. И еще – ее. У колонны, слева от входа. В сером платье. Со светлыми волосами – слишком светлыми, слишком холодными, таким не бывает натуральный блонд, я знаю, я сама натуральная. Она стояла с книгой в руках – не читала, нет, слишком неподвижны были зрачки – и смотрела.

На него.

Или на меня. Или на нас обоих. Или сквозь нас – туда, где мы еще не стали теми, кем станем через минуту, через час, через вечность.

Я не обернулась. Я слишком хорошо знаю правила этой игры, чтобы выдать себя резким движением. Вместо этого я сделала шаг вправо – будто бы чтобы лучше рассмотреть руки Джоконды, сложенные на животе. В отражении она не двинулась. Но я знала: она заметила. Она засекла мой маневр точно так же, как я засекла ее присутствие. Теперь мы обе знали друг о друге. Игра становилась трехсторонней.

Кто она? Я не знала. Но я могла предположить. Книга на моем столе. Почерк с наклоном влево. Фраза о том, что «кто-то смотрит на вас обоих». Теперь этот «кто-то» обрел плоть, серое платье и светлые волосы, которые не являлись ее собственными – я была уверена, хотя и не могла объяснить, откуда эта уверенность. Может, дело в том, как она их поправляла – слишком осторожно, как поправляют то, что можно снять. А может, в том, что я узнаю своих. Тех, кто собирает себя по частям. Тех, кто смотрит в чужие окна, потому что свои давно зашторены.

Я перевела взгляд на него. Он стоял все так же – руки за спиной, лицо – к «Плоту». Но что-то в его позе изменилось. Плечи стали чуть более… напряженными? Подбородок – чуть более вздернутым? Он тоже ее заметил. Я знала. Я чувствовала, как изменилось поле между нами, – теперь оно принимало сигналы не от двух источников, а от трех. И эта третья частота была пока не опознана, но уже учтена.

Я улыбнулась. Не Джоконде – ей было все равно. Себе. Тому, как красиво разворачивается эта партия. Мы с ним начали ее вдвоем – в Лондоне, на террасе, без слов, без имен. Теперь нас трое. И третья – та, что стоит у колонны с книгой, которую не читает, – возможно, знает о нас больше, чем мы сами.

Я опустила глаза. Сделала еще шаг – теперь в сторону выхода. Не ухожу. Просто меняю позицию. Пусть она думает, что я ее не заметила. Пусть он думает, что я все еще поглощена «Джокондой». Пусть.

Сегодня я была не просто зрителем и не просто актрисой. Сегодня я была точкой сборки – той, вокруг которой вращаются все остальные. Даже если они пока об этом не знают.

Я вернулась в номер, когда Париж уже переоделся в вечернее – зажег фонари, запустил по улицам ветер, пахнущий рекой и жареным миндалем, позволил туристам заполнить тротуары, а местным – исчезнуть, как исчезают все, кто знает цену тишине. Я не зажигала свет. Свет – это декларация: «я здесь». А я пока не была готова заявить о себе громче, чем шепотом.

Сегодня он меня увидел.

Не в толпе, не в отражении витрины, не на периферии, где я существовала последние несколько лет, скользя по краю их общей орбиты, как спутник, которому не дали имени. Он увидел меня в зале. В Лувре. У колонны. Там, где я стояла с книгой, которую не читала, и следила за ним сквозь пространство, наэлектризованное ее присутствием – Лялиным присутствием, – хотя ее самой я не видела, только чувствовала, как чувствуют приближение грозы по тому, как волосы начинают потрескивать и подниматься от кожи.