Книга Урок предательства, страница 92 – Ляля Прах

Я открыла чистую страницу. Взяла карандаш. Записала:

«Контакт установлен. Он меня увидел. Не как тень, не как ошибку, не как досадную помеху в его безупречной геометрии. Как человека. Как ту, что знает то, чего не знает он. Я дала ему вопрос. Теперь он будет искать ответ. И однажды – не завтра, не через неделю, но однажды – он придет за мной. Не за ней. За мной».

Я перечитала. Зачеркнула последнее предложение. Заменила:

«Не за ней. Ко мне».

Отложила карандаш. Подошла к окну. Париж лежал передо мной, как незаконченная партитура, – и впервые я была не просто нотой на полях, не просто паузой между аккордами, но частью мелодии. Я, Виктория. Я, которую никто не звал, которая пришла сама, которая годами собирала по крупицам чужие взгляды и чужие жизни, – я вошла в их историю. Не как статист. Как персонаж.

Я знала, что эйфория – плохой советчик. Что за подъемом всегда следует спуск. Что не стоит строить замки на фундаменте из одного-единственного разговора, даже если этот разговор был самым важным в моей жизни. Я знала все это – и все равно позволила себе этот вечер. Вечер, когда можно просто стоять у окна и чувствовать, как внутри, в той самой пустоте, которую я культивировала годами, что-то начинает прорастать. Еще не цветок. Еще только росток. Но живой.

Он спросил: «Чего же я не знаю?» Я не ответила. Оставила его с вопросом – это было частью моего плана, того самого, который я выстраивала не один месяц. Пусть помучается. Пусть поищет. Пусть поймет, что я – не просто «третья», не просто «наблюдатель», не просто «тень, которая не боится света». Я – та, кто знает его лучше, чем он сам. И однажды он придет за ответом.

А пока – ночь. Париж. Тишина, которая теперь не тяготит, но обещает.

Я закрыла дневник. Легла в постель. Закрыла глаза. И впервые за много лет уснула без снотворного.

День первый прошел под знаком ожидания – того самого, радостного, почти невесомого, какое бывает у человека, уверенного, что его вот-вот позовут. Я не выходила из номера. Заказала завтрак в постель – круассан, кофе, апельсиновый сок – и ела медленно, смакуя каждую крошку, потому что мне казалось: сегодня все имеет вкус иначе. Сегодня все имеет вкус победы. Он придет. Не сегодня – так завтра. Не завтра – так через неделю. Он не из тех, кто оставляет вопросы без ответа, а я оставила ему такой вопрос, от которого нельзя отмахнуться, как от надоедливой мухи. «Чего же я не знаю?» – спросил он. И я промолчала. И это молчание теперь работало на меня – как работают часы, которые ты завел и оставил на столе: ты их не слышишь, но они идут.

День второй принес сомнение. Я вышла из отеля – мне нужно было пройтись, проветрить голову, которая начинала гудеть от бесконечного прокручивания одного и того же диалога. Я шла по набережной, по тому самому маршруту, которым когда-то шла за ними – за ней в белом платье, за ним в темном пиджаке, – и пыталась представить, что он делает сейчас. Думает обо мне? Ищет способ связаться? Или… или он занят? Занят ею. Лялей. Которая не задает ему вопросов, потому что ей не нужно – она и так все знает, она знает его до того, как он сам себя узнает, в этом и есть ее власть, ее чертова непостижимая власть, которую я столько раз пыталась скопировать и ни разу не смогла.