Книга Урок предательства, страница 94 – Ляля Прах

Я развернулась и ушла. Не потому, что было больно, – было, но боль я умею терпеть, это единственное, чему меня научили по-настоящему. Я ушла потому, что мне нужно было подумать. А думать на виду у них я не могла – их поле было слишком сильным, оно глушило мои собственные мысли, как глушат сигнал в мертвой зоне.

В номере я села на пол. Не в кресло – кресло было слишком удобным, слишком цивилизованным, а я не чувствовала себя цивилизованной. Я чувствовала себя зверем, загнанным в угол собственной глупостью.

Он не придет.

Он не искал меня. Он не думал обо мне. Он слушал, кивал, задавал вопросы – и все это было не более чем вежливостью. Любопытством. Легким развлечением перед тем, как вернуться к ней. К единственной. К оригиналу, рядом с которым любые копии выглядят тем, чем они и являются: жалким плагиатом.

Я достала дневник. Открыла. Перечитала то, что написала неделю назад: «Я дала ему вопрос. Теперь он будет искать ответ». Закрыла. Отложила. Дневник – это зеркало, а в зеркало сегодня лучше не смотреть.

Что я сделала не так? Я была умна. Я была загадочна. Я говорила словами, которые сама сочинила, а не украла из ее записей. Я была собой – и этого оказалось недостаточно. Он не хотел меня. Он хотел ее.

Значит, «я» – это неподходящий материал. «Я» – это ошибка в уравнении. «Я» – это то, от чего нужно отказаться, чтобы получить желаемое.

Я встала. Подошла к зеркалу. Посмотрела на женщину в парике, в линзах, в сером платье – и вдруг поняла: я потратила столько времени, чтобы стать незаметной, что стала невидимой. Не для него – для всех. Для мира. Для себя. Я создала персонажа, который умеет только наблюдать, но не умеет участвовать. А он участвует. И она участвует. И только я стою за колонной и делаю заметки в дневнике, который никто никогда не прочитает.

Хватит.

Если он хочет ее – он ее получит. Вернее, ее версию. Версию, которую я создам – так тщательно, так безупречно, так анатомически точно, что он не различит, где она, а где я. Потому что она – это не более чем сумма жестов, интонаций, запахов и пауз. А все это можно выучить. Все это можно скопировать.

Я не могу быть собой – «собой» он не интересуется. Я не могу быть никем – никто невидим. Но я могу быть ею. Я знаю ее. Я знаю ее лучше, чем кто-либо в этом городе, – лучше, чем он, лучше, чем она сама, потому что она живет, а я – наблюдаю. Я прочитала ее дневник. Я выучила ее почерк – не тот, что в книге, а другой, внутренний, тот, которым она пишет о нем, о себе, о том, что между ними. Я знаю, как она пахнет. Я знаю, как она смеется – редко, коротко, будто пробует смех на вкус и не уверена, что он ей нравится. Я знаю, как она поправляет волосы – не глядя, машинально, как поправляют то, что всегда на месте, но всегда требует коррекции.

Я могу это повторить. Я могу это присвоить.

Я открыла дневник. Нашла последнюю запись – ее, не мою. Ту, что скопировала, взломав облачное хранилище неделю назад, но еще не решалась использовать. Она писала о Венеции. О том, что он позвал ее – ее, не меня, – чтобы встретиться на острове Сан-Джорджо Маджоре. О том, что он написал ей письмо. О том, что она ответила «да».

Я закрыла глаза. Представила Венецию. Воду. Ступени. Белое платье – ее белое платье. Его взгляд – его взгляд, который я видела в Лувре, на мосту, в кафе – везде, где он смотрел на нее и не видел меня.