Книга Запах неотправленных писем. Пробуждение, страница 36 – Ляля Прах

Он говорил так, будто Кристофера не существовало и можно было просто взять и уйти куда угодно и когда угодно. Неудивительно, ведь он даже не замечал своего сына, которого когда-то вымаливал, стоя на коленях. «Зачем?» – Анна часто задавала себе этот вопрос, силясь понять, зачем мужчины сперва выпрашивают у женщин детей, а потом бросают их, уходя с первой встречной бездетной, соблазнительно вильнувшей бедрами. «Пожалуй, чтобы доказать себе и другим, что он полноценный и все у него так, как должно быть. А еще чтобы мама увидела внука. Ведь она так просила» – такой приходил к Анне ответ. Она могла бы рассказать мужу, что пережила, пока лежала на сохранении в палате с девочками, которые больше никогда не родят именно «тех» детей, попытаться донести до него, что новая маленькая жизнь – это не игрушка и данность, но величайший дар небес, который так никогда и не будет тебе принадлежать, но как родитель, ты обязан стать достойным проводником, чтобы душа этого отдельного человека, ребенка, которого по духовной нищете своей многие считают собственностью, с которой можно поступать как заблагорассудится, максимально реализовала свою задачу на земле. Но она знала, что ничего, кроме раздражения, в нем не вызовет.

Чем больше Анна читала книг, а в список ее интересов в последнее время стали входить и глубокие философские трактаты, и новейшие труды признанных психологов, и даже – она сама себе не могла поверить – квантовая физика, тем больше девушка начинала понимать устройство жизни и ее незыблемые правила и тем больше пропитывалась жалостью к мужу. Нет, не той унижающей жалостью, когда один на другого начинает смотреть свысока, а жалостью пастора к своему приходу, когда ты и хотел бы поделиться всем тем, что сумел постичь, да к тебе прежде должны прийти за исповедью и советом. Ведь любая непрошеная информация – это белый шум для того, кто не попросил совета. Как и любая прочитанная «не к состоянию» книга – всего лишь буквы, лишенные смысла. А потому Анна ничего не говорила и молча сносила оскорбления мужа, который, приняв ее глубину за слабость, начинал все чаще распускать язык, а следом и руки.

* * *

Уолш был единственным ребенком в семье. Но, как и многие дети для своих родителей, он родился не вовремя: мать не успела доучиться, отец – нагуляться. Он рос не среди людей, а среди старых игрушек – бесконечно катал металлический потертый автобус без одного колеса взад и вперед по старому полу, стрелял по пыльным некрасивым меховым игрушкам из деревянного пистолета, состоящего из двух палок, сложенных крест‐накрест и соединенных алюминиевой проволокой, бил в старую прохудившуюся кастрюлю, как в барабан, большим ржавым гвоздем. Никаких игрушек, развивающих логику и мышление, столь необходимых качеств во взрослой жизни, у него никогда не было. Не было и нормального человеческого общения, чтобы почувствовать себя чем-то большим, нежели пустым местом, которое никто не замечает, чтобы познать себя и разобраться в своих детских чувствах, что в дальнейшем позволит понимать и чужие. Всего этого он был лишен.

Мать бесконечно пропадала на работе, совмещая должность уборщицы и архивариуса, но все заработанные деньги, которые оставались после оплаты счетов, откладывала на какой-то мифический черный день. Впрочем, однажды он действительно наступил – все биржи рухнули, большая часть банков закрылась, в том числе и тот, в который она много лет носила остатки своих скромных заработков. Она никогда не позволяла себе потратить лишнюю копейку на красоту жизни: одежду донашивала гуманитарную или ту, что отдали ее многочисленные располневшие подруги, вкушающие жизнь полной ложкой; чай пила из щербатых чашек, а ужинала из тарелок, совершенно не сочетающихся друг с другом, старых и с многочисленными сколами на краях, тогда как новые подаренные сервизы все ждали особого часа, который вот-вот должен был наступить, но все никак не наступал; комнаты были обставлены разрозненной мебелью, появившейся в доме неизвестно откуда; ее тело никогда не знало роскоши ухода и ароматов дорогих парфюмов.