Книга Развод. Я взлечу, а ты ползай, страница 4 – Галина Колоскова

Каждое слово — не просто ложь, а переписывание нашей общей истории. Стирание двенадцати лет моей жизни, моей веры, моего труда. Он вычёркивает меня из уравнения как незначительную переменную.

— Ты хочешь сказать, что я… что всё, чего я добилась…

— Обслуживание, — перебивает он ухмыляясь. Чисто, чётко, как ставят точку в договоре. — Ты обеспечивала необходимый социальный и эстетический сервис. И я оплатил его сполна.

Лера наконец-то шевелится. Не для того, чтобы уйти. Она прикрывается краем простыни. В её позе не смущение, а любопытство. Она с удовольствием наблюдает за интересным спектаклем.

— Олег… — начинаю, но голос снова предательски срывается.

— Собирай вещи, — он смотрит в пространство мимо меня. — Я не человек мелких сцен. Квартиру на Рублёвке, что мы купили три года назад, оставлю тебе. Будем считать это окончательным расчётом. За годы… обслуживания. Всё остальное — моё. В том числе контакты и репутация. Советую не делать из себя мученицу в соцсетях. Это ударит в первую очередь по тебе.

Во мне что-то ломается. Окончательно и бесповоротно. Это не боль, а полное опустошение. Как если бы из тебя вынули весь воздух, все мысли, все чувства. Осталась лишь ледяная, кристальная ясность.

Он не просто изменил. Он уничтожил наше прошлое. Он объявил мою жизнь, мою личность — услугой. И теперь, найдя более «живую» замену, выставляет меня за порог с отступными.

Я медленно наклоняюсь и поднимаю свою сумку. Ноутбук. Документы. Папка с эскизами скандального флорентийца, которую я не успела ему подарить. Всё, что является моим по праву творца, а не «обслуживающего персонала».

Прохожу мимо кровати. Не смотрю на них. Взгляд выхватывает детали: нашу общую фотографию в серебряной раме на тумбочке, разбитый бокал, её ярко-алый лак на ногтях, контрастирующий с благородным цветом стен, который я выбирала две недели.

Останавливаюсь в дверях. Не оборачиваюсь.

— Вино и эскизы в прихожей, — говорю в пространство бесстрастным голосом. — Годовщина. Сюрприз.

За моей спиной — мёртвая тишина.

Я выхожу в прихожую. Беру бутылку «Брунелло» и папку. Несу их к мусорному ведру с умной системой сортировки, ещё одной нашей совместной «идее для жизни». Открываю люк для стекла. Бутылка падает внутрь с глухим стуком. Папку с эскизами разрываю пополам и отправляю вслед за вином.

Затем открываю входную дверь и выхожу в коридор. Дверь медленно, почти беззвучно закрывается за спиной, отрезая от всего, что было моей жизнью.

Я стою у лифта. В пальто, с одной сумкой. Ни слёз, ни истерики. Смысл? Олега этим не пронять. Что-либо исправить — тем более. Ледяное, всепоглощающее спокойствие. Лифт приезжает с тихим шелестом. Двери раздвигаются.

Внутри, прислонившись к зеркальной стене, стоит мужчина. Высокий, в тёмном пиджаке поверх чёрной водолазки. В руках — лётный чемодан на колёсиках. Он смотрит на меня. Не с любопытством, не с жалостью. С вниманием. Как смотрят на интересное явление.

Наши взгляды встречаются на секунду. В его глазах не вопрос «что случилось?», а нечто иное. «Ты справишься?»

Лифт начинает движение вниз. Тишина. И только сейчас, до меня доходит чудовищная глубина произошедшего.

Олег не просто предал меня. Он объявил войну в которой считает себя единственным владельцем поля боя, истории и моего будущего.