Книга Кавказ. Не та жена, страница 25 – Галина Колоскова

Первые отзывы в интернете пробивают меня на слёзы. Не от обиды, а от счастья. «Спасибо вам огромное! Дочка не хочет вылезать из кроватки, говорит, что с лисичкой играет!», «Качество выше всяких похвал! Теперь только к вам!», «Вы спасли мою нервную систему перед рождением ребёнка!».

Я перечитываю их снова и снова, особенно ночью, когда накатывает страх и сомнения. Они – моё доказательство. Доказательство того, что я не «недалёкая» женщина. Я – нужная.

Спрос растёт как снежный ком. Мы уже не справляемся втроём. Я нанимаю ещё двух швей. Теперь в моей мастерской живёт и дышит целый женский коллектив. Мы работаем под радио, пьём чай с пирогами, которые я сама пеку по утрам, делимся новостями. Здесь нет панибратства, но есть уважение. Ко мне обращаются «Аминэт Амировна». В почтительном обращении я слышу не страх, как раньше, от подчинённых Накара, а признание моего авторитета. Я – главная. Я несу ответственность. Волнительная, но приятная ноша.

В новый, хрупкий мир моего счастья внезапно врывается дочь.

Она приезжает без предупреждения. Дорогая иномарка останавливается у моего дома. На фоне старинных фасадов она смотрится так же неестественно, как внедорожник Накара. Маре беременна вторым ребёнком. Живот небольшой, но уже заметный. Она живая картина благополучия и достатка: дорогое пальто, сапоги, идеальная укладка. И лицо – перекошенное от гнева и стыда за меня.

Дочь заходит в мастерскую. Гул работающих машинок на секунду затихает. Мои швеи замирают, чувствуя напряжение.

— Мама! – Маре бросает слова, как обвинение. – Мы должны поговорить. Сейчас же.

Я веду её в маленькую каморку-офис, заваленную образцами тканей и эскизами. Она садится на стул, с отвращением отряхивая пальто от прилипших ниток.

— Поздравляю, ты добилась своего, – говорит она тихо, но каждое слово отточено словно лезвие. – Теперь о тебе и твоём… бизнесе… говорит весь город. Жена Накара Тугушева шьёт тряпки для нищих в какой-то развалюхе. Я не могу показаться в людных местах! Без конца звонят подруги, родственники. Спрашивают: «Маре, она правда твоя мать? Аминэт сошла с ума?» Как мне смотреть в глаза знакомым?!

Я молча гляжу на дочь. Внутри всё обрывается. Неужели она не видит, что я ожила? Неужели не понимает, что мне это нужно?

— Я работаю, дочка, – отвечаю спокойно. – Зарабатываю честные деньги. И мне не стыдно.

— А мне стыдно! – она вскакивает. Тонкий голос срывается на визг. – Мне стыдно за тебя! Папа обеспечивает тебя всем! Ты можешь тихо сидеть дома. Заниматься благотворительностью, как все приличные жены богатых мужей! А ты устроила это позорище! Вынесла сор из избы! Теперь все тычут в нас пальцем!

Она плачет. Но это слёзы не от боли за меня. Это слёзы испорченной куклы, сломавшей ноготь.

— Он женился на твоей подруге, Марем! – не выдерживаю я. – У него ребёнок на стороне! Это для меня не позор?!

— Это его право! – выкрикивает она. – Он – мужчина! А ты – женщина! Ты должна сохранять лицо! А ты папу позоришь! И меня опозоришь! И своих будущих внуков позоришь!

Она делает глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. Вытирает слёзы вышитым мною платком.

— Я приехала поставить тебя перед выбором, мама, – её голос становится ледяным. – Или ты закрываешь эту лавочку, возвращаешься к отцу и ведёшь себя как подобает жене уважаемого человека… Или… Или ты больше не увидишь меня и своих внуков. Я не позволю детям общаться с женщиной, променявшей семью на какие-то лоскуты!