Книга В тисках чужого выбора, страница 30 – Светослава Левкой

Отец, Аркадий Львович, не был жестоким в привычном смысле слова — не кричал, не поднимал руку. Его оружием было другое: холод. Ровный, безукоризненно вежливый холод человека, для которого эмоции — непозволительная роскошь, а слабость — то, что нужно выкорчёвывать из себя и своих близких при первых же признаках.

К семи годам Никита уже знал точное расписание отца лучше, чем расписание собственных уроков. Знал, что нельзя заходить в кабинет без стука. Знал, что оценка «хорошо» в дневнике — это повод для разговора, а не для похвалы: отличник не бывает хорошистом даже один раз. Знал, что мать, Марина Аркадьевна, всегда оказывается рядом в те моменты, когда отцовское неодобрение становится особенно ощутимым, — будто заранее чувствует, где нужна страховка.

Один эпизод отпечатался в памяти особенно чётко — настолько, что даже спустя десятилетия Никита мог восстановить его в мельчайших деталях, вплоть до запаха отцовского кабинета: смесь дорогого табака и старой кожи переплётов.

Ему было девять лет. В кабинете отца, на отдельной полке под стеклом, стояли шахматы — старинные, из потемневшего от времени дерева, с фигурами ручной резьбы. Единственная вещь во всём доме, к которой отец относился почти нежно: подарок собственного отца, деда Никиты, человека, которого сам Никита никогда не видел, но о котором знал ровно одно — именно с него началась история семейного дела.

— Это не игрушка, — говорил отец каждый раз, когда замечал, что сын задерживает взгляд на доске дольше положенного. — Это память. Ты трогаешь эти фигуры не руками, а только своим воображением, понял?

Никита кивал. Но однажды, оставшись в кабинете один — отец вышел на минуту ответить на звонок, — не удержался. Взял в руки короля, чёрного, тяжёлого, с потрескавшейся от времени короной, повертел его, любуясь тем, как свет из окна ложится на резные грани.

Фигура выскользнула из вспотевших от волнения пальцев.

Удар о паркет был не громким — глухой стук, и всё. Но когда Никита поднял короля, он увидел трещину, расколовшую основание почти пополам.

Он помнит, как долго стоял, зажав фигуру в кулаке, не решаясь ни спрятать её, ни признаться. Помнит, как вошёл отец, сразу, каким-то звериным чутьём определил: что-то не так. Взгляд метнулся к доске — недостающая фигура, — потом к сыну.

Молчание, которое последовало, было куда страшнее любого крика.

Отец подошёл, молча забрал у него из руки расколотого короля, осмотрел трещину — долго, будто пытаясь через это разглядеть что-то ещё, помимо самого предмета. Потом так же молча поставил фигуру обратно на полку, трещиной к стене, чтобы не было видно.

— Ты можешь идти, — произнёс он наконец, не глядя на сына.

Ни крика. Ни наказания в привычном понимании этого слова. Просто это ледяное «можешь идти» — и последующие три дня, в течение которых отец обращался к Никите исключительно по необходимости, коротко, сухо, будто разговаривал с малознакомым сотрудником, а не с собственным сыном.

Мать, как всегда, попыталась смягчить последствия. В этот вечер она нашла Никиту в его комнате, свернувшегося на кровати в тревожном молчании, села рядом, обняла.

— Он отойдёт, — сказала она тихо, гладя его по волосам. — Он всегда отходит. Просто дай ему время.

— Я не специально, — прошептал Никита, уткнувшись ей в плечо.