Книга В тисках чужого выбора, страница 61 – Светослава Левкой

А потом, у одного из уличных кафе, замечает знакомый силуэт — широкополая шляпа, безупречная осанка, чашка кофе перед ней, — и сердце пропускает удар прежде, чем разум успевает осмыслить: это она.

Он стоит несколько долгих секунд у ближайшего угла, наблюдая издалека, — она выглядит спокойной, погружённой в свои мысли, и что-то в этой картине одновременно успокаивает и разрывает его: она жива, здорова, цела, но лицо её, даже на расстоянии, читается как лицо человека, несущего внутри что-то тяжёлое.

Собравшись с духом, он идёт к её столику, повторяя про себя единственное, в чём уверен наверняка: что бы ни случилось дальше, он больше не будет молчать о том, что действительно чувствует.

Он идёт к её столику, и с каждым шагом решимость, так уверенно звучавшая внутри всего пару минут назад, начинает предательски колебаться. В голове крутится дюжина сценариев, один хуже другого: она встаёт и уходит, не сказав ни слова; она смотрит на него с таким презрением, что он теряет дар речи; она вежливо, но окончательно просит его больше никогда не появляться.

Может, стоит развернуться, пока она меня не заметила, — мелькает предательская мысль, и он на долю секунды почти поддаётся ей, замедляя шаг.

Он вспоминает лицо отца в кабинете, то самое неохотное уважение, промелькнувшее в нём на долю секунды, — и слова матери про настоящую цену, которую нужно заплатить не деньгами, а готовностью выбрать её без всяких условий. Если он развернётся сейчас, из простого страха быть отвергнутым, вся эта решимость, весь этот перелёт, весь отказ от наследства окажутся красивым, но пустым жестом — доказательством того, что он способен на смелые поступки только тогда, когда риск невелик.

Хуже, чем сейчас, уже не будет, — говорит он себе. Разве что я сам сделаю хуже, струсив в последний момент.

Но потом он видит её лицо — чуть ближе теперь, на расстоянии нескольких метров, — и что-то внутри перевешивает страх.

Она сидит, погружённая в свои мысли, явно чем-то встревоженная, хотя он понятия не имеет чем — просто различает в её позе, в напряжённых плечах что-то похожее на смятение, будто она только что получила известие, которое не может до конца осмыслить. Он смотрит на неё чуть дольше, чем следовало бы, впитывая детали, которые месяцами копились в его памяти, но только сейчас, на расстоянии, кажутся особенно, невыносимо дорогими: маленькая ямочка на левой щеке, появляющаяся только тогда, когда она смеётся по-настоящему, а не из вежливости; привычка обхватывать чашку обеими ладонями, когда она глубоко задумывается, будто ищет в тепле фарфора какую-то опору; едва заметный, почти невидимый шрам над правой бровью, о происхождении которого он так и не решился спросить.

Я люблю в ней даже то, чего сам не мог назвать словами до этой самой секунды, — думает он, и мысль эта пугает его почти так же сильно, как перспектива быть отвергнутым.

Он подходит вплотную, и голос предательски садится, прежде чем он успевает откашляться.

— Простите, могу я присесть?

— Простите, нет. Я хочу побыть одна, к тому же я замужем.

Слова падают на него холодным душем — она даже не подняла головы, не узнала его голос, отвечает механически, отстранённо. На секунду он застывает, готовый развернуться и уйти, признать поражение прежде, чем оно официально объявлено, — но что-то, какая-то последняя капля отчаянной решимости, заставляет его вместо этого молча отодвинуть стул и сесть напротив.