Книга В тисках чужого выбора, страница 64 – Светослава Левкой

Скажи что-нибудь про город, — думает он. Что угодно нейтральное, безопасное.

— Хочешь, покажу тебе Нотр-Дам с воды? В смысле, с набережной, — он тут же морщится от собственной неуклюжей фразы, чувствуя, как предательски вспыхивают уши.

— Я поняла, что ты имел в виду, — она прячет улыбку, отворачиваясь к реке, и это короткое движение губ, которое она пытается скрыть, отзывается в нём такой волной облегчения, что он на мгновение забывает дышать.

Они спускаются к набережной Сены, и город будто меняет тональность вместе с ними — шум улиц стихает, остаётся только лёгкий шум воды и редкие туристические кораблики. Никита сыплет какими-то туристическими фактами про мост, про собор, чувствуя себя нелепо, но не в силах остановиться — тишина пугает его сильнее, чем собственная неловкость.

Мимо проходит уличный музыкант, следом — важный, ничуть не смущённый голубь, вышагивающий прямо по центру дорожки.

— Смотри, как идёт, — не удерживается Никита. — Как будто это его набережная, а мы тут погостить зашли.

Вера фыркает — смех вырывается неожиданно, настоящий, — и это первый по-настоящему живой звук, который он слышит от неё за долгие недели.

— У него определённо больше уверенности в себе, чем у некоторых людей.

— Например?

— Например, у некоторых мужей, которые полчаса назад не могли закончить фразу про собор.

Он картинно морщится, прижимает руку к груди, будто ранен, и оба смеются — легко, без надрыва, и Никита чувствует, как что-то внутри него оттаивает и теплеет.

Возле квартала с ателье и винтажными лавками она замедляет шаг у витрины с тканями, начинает увлечённо рассказывать про какой-то эскиз пиджака — воротник, рукав, игру света на синем шёлке. Он слушает, не перебивая, и думает о том, как несправедливо долго не позволял себе просто наблюдать за этой её увлечённостью без примеси собственной уязвлённой гордости.

— Я не видел тебя такой уже очень давно, — говорит он тихо, и слова эти вырываются раньше, чем он успевает их обдумать.

Она замирает, потом отворачивается к витрине, явно смущённая. Он тут же жалеет о сказанном — не потому что это неправда, а потому что боится, не прозвучало ли это слишком рано, слишком настойчиво для одного обеда, который она согласилась ему подарить.

— Пойдём дальше? — предлагает она, чтобы разрядить неловкость.

Он кивает, и они снова идут — молчание другое теперь, не пустое, а полное чего-то, что оба предпочитают пока не называть вслух.

Солнце начинает клониться к закату, окрашивая воду в медовые тона. Они останавливаются у парапета, и Никита стоит чуть ближе, чем требуется для простого созерцания вида, — сам не уверен, хватит ли ему смелости на то, что он собирается сделать.

Просто протяни руку, — говорит он себе. Хуже, чем сейчас, точно не будет.

Он берёт её за руку — осторожно, сначала едва касаясь пальцами тыльной стороны ладони, готовый в любую секунду отступить, — и когда она не отдёргивает руку, обхватывает её пальцы своими полностью, чувствуя, как сердце колотится.

Она не отнимает ладонь.

Они стоят так несколько минут, глядя на воду, и это простое, почти невесомое прикосновение значит для Никиты больше, чем всё, что он говорил или делал за последние месяцы вместе взятые.

— Ты голодна? — нарушает он молчание. — Я нашёл здесь одно место. Говорят, там подают одну из лучших уток в городе.