Книга Останься в моей памяти, страница 89 – Лия Султан

Арман поднимается со стула.

— Мы не будем вам мешать, — говорит он спокойно.

Другой врач, стоящий у окна, спохватившись, кивает:

— Да, конечно. Оставим вас наедине.

Айла переводит взгляд на доктора. На миг их глаза встречаются, и мне это почему-то не нравится так сильно, что я машинально хмурюсь.

Замечает это Арман или нет — для меня неважно. Но его тон остаётся таким же ровным, когда он добавляет:

— Айла, нам с вами нужно будет обсудить дальнейшее лечение. Наберите меня, когда выйдете, поговорим.

— Да, конечно. Спасибо большое, Арман Саматович, — с готовностью кивает она.

Арман придвигает стул ближе к моей кровати и слегка касается спинки ладонью. Почему-то именно это режет сильнее всего.

— Присаживайтесь.

Я молчу, но внутри всё неприятно натягивается. Меня раздражает, как он с ней разговаривает. Как уверенно держится рядом. Как смотрит внимательно, мягко, слишком спокойно для человека, которому должно быть всё равно на жену пациента. И ещё больше раздражает то, что Айла отвечает ему так, будто между ними уже выстроилось какое-то привычное общение.

Он сказал, что я лежал в коме двадцать один день. Почти месяц, во время которого я был в своем собственном аду и вернулся назад. Но что было в реальности, пока я спал? Не знаю, сколько раз Арман видел Айлу. Не знаю, был ли он рядом с ней, когда она плакала, говорил ли, что всё будет хорошо.

И хуже всего то, что я не имею права ревновать, но я ревную. Это дурное чувство поднимается из глубины чёрной лавой, и я только сильнее сжимаю челюсть.

Врачи наконец выходят и деликатно закрывают за собой дверь. В палате становится так тихо, что я слышу собственное дыхание и стук сердца.

Айла опускается на край стула, держит спину прямо, а руки складывает на коленях. Между нами расстояние — физическое и душевное. Я так хочу, чтобы она снова взяла меня за руку, я хочу поцеловать ее пальцы, хочу провести ладонью по ее лицу. Но всем своим видом Айла даёт понять, что этого не будет.

Наконец она делает глубокий вдох и прерывает молчание:

— Я рада, что ты вышел из комы.

Посмотрев ей в глаза, понимаю, что мне физически тяжело выдерживать ее взгляд, потому что она всё знает. Знает, где и с кем я был в ту ночь, и почему меня привезли в больницу не одного. Знает всё то, от чего меня самого сейчас выворачивает наизнанку.

— Айла, послушай, — начинаю осторожно. Слова цепляются друг за друга, ломаются, плохо складываются. — Прости меня. Прости… за всё.

Я хочу сказать больше, намного больше. Что я чудовище и недостоин даже того, чтобы она сейчас сидела рядом. Что я бы отдал всё, лишь бы стереть ту ночь, не сесть в ту машину, не прикоснуться к Сауле, не уничтожить собственными руками нашу семью. Но слов и, наверное, всё-таки смелости не хватает.

Айла опускает глаза на свои руки и тихо отвечает:

— Я рада, что ты проснулся в здравом уме.

Я непонимающе смотрю на неё, когда она вновь поднимает голову.

— Врачи предупреждали, что после такой травмы, сложной операции и клинической смерти у тебя могут быть проблемы с памятью, речью и моторикой. С чем угодно, — сделав короткую паузу, поднимает на меня серьёзный взор. — Но сейчас я смотрю на тебя и вижу, что ты помнишь.

— Да, — медленно киваю, — к сожалению, я помню всё.

Айла недолго хранит молчание, но, когда начинает говорить, вся ее боль выплёскивается без остатка.