Книга Без твоей любви этот мир не для меня, страница 31 – Мара Евгеника

— Люблю тебя, — шепчу я. — Дурочка моя. Только тебя люблю. Жить без тебя не могу.

В тишине комнаты я слышу, как в нашей спальне хлопнула дверь. Потом — шаги. Потом — тишина.

Маринка легла.

Выдыхаю. С этой мыслью — что она рядом, что мы дышим одним воздухом — я проваливаюсь в сон.

И во сне я всё ещё держу её. Прижимаю к себе. Шепчу:

— Потерпи, Мариш. Потерпи. Я всё исправлю. Всё будет хорошо. Только не прогоняй меня. Только не прогоняй...

Но… Она не слышит. Или слышит, но молчит.

Как и я четыре года…

Савва

Открываю глаза. Смотрю в окно — рассвет только начался. Небо серое, мутное, как будто само не знает, чего хочет.

Не могу понять, спал я или не спал.

В голове — вата, в теле — тяжесть.

Мне снились какие-то ужасы. Маленькая плачущая Маринка на ступеньках подъезда. Маленький плачущий Ванька, который тянет ко мне руки.

И я между ними, и я не знаю, к кому подойти первым.

Знаю, что должен разрешить эту ситуацию. Но…

Как — пока не знаю.

Одно решил точно: Ваня будет жить с нами.

Мне некуда девать мальца.

В детский дом ребёнка, даже не своего, не отдам. Мальчишка ни в чём не виноват.

Понимаю, что надо предпринять еще одну попытку поговорить с Мариной.

Надеюсь, за ночь она немного пришла в себя.

Встаю и без верхней одежды только трусах иду в нашу спальню. Коридор пустой. В детских тихо. Детвора спит — это хорошо.

Открываю дверь спальни.

На полу валяются мои вещи, которые Маринка не успела запихать в мешки. Рубашки, носки, ремень. Всё разбросано, будто здесь прошёл ураган. Маринка одетая лежит на кровати, свернувшись калачиком. Спит.

Лицо бледное, под глазами круги, нос и губы распухшие, ресницы мокрые.

Подхожу, накрываю её покрывалом.

Она тут же открывает глаза.

Секунда — и я вижу, как в них нарастает ужас.

Марина шарахается от меня, как от больного, отползает к стенке, хватает подушку, выставляет её перед собой, будто это может её защитить.

— Уйди от меня! — орет она хриплым, сорванным голосом. — Уйди!

Хватаю её, притягиваю к себе.

Она бьётся, царапается. Но…

Я держу свою кошку крепко. Прижимаю к груди, шепчу на ухо:

— Не ори. Детей разбудишь. Подумай хоть о ком-нибудь, кроме себя и своих истерик.

— Уйди! — шипит она. — Ненавижу! Ненавижу тебя! Подлец! Подонок! Мразь! Как ты мог!

Всё становится на круги своя.

Марина повторяет то же самое, что вечером.

Те же слова, те же интонации, та же боль. Но…

Уже не орёт. Голос садится, срывается на шёпот.

Дёргаю её к себе. Желание одно трахнуть ее так, чтобы у нее не осталось сил думать.

Маринка взвизгивает, закрывается руками, словно я хочу её ударить.

— Очумела, что ли, совсем? — говорю спокойно и тихо. — Рот закрой.., — приказываю жёстко, как никогда раньше.

Марина напрягается. Но…

Замолкает.

— Мариша, я прошу тебя, не ори… Не буди детей.

Она смотрит на меня. В глазах — ненависть и страх.

— С чего это не буди детей? Пусть знают, что их отец подонок, — начинает она верещать громким шепотом.

— Тихо, я сказал. Закрой рот. У меня заканчивается терпение, — рявкаю с рыком снова.

Говорю и злюсь на себя, потому что я никогда такого по отношению к ней не позволял.

Никогда на неё не кричал, не ругался матом.

А тут из меня маты сыпятся — пятиэтажные.

Хоть и шепчу, но сам понимаю: звучит это ужасно. Маринка напрягается, натягивает на себя покрывало, сжимается в комок.