Книга Без твоей любви этот мир не для меня, страница 51 – Мара Евгеника

— Что — Марина?

Поднимаю голову, смотрю на него.

Внутри всё кипит.

Слова рвутся наружу.

Не могу их остановить.

— Ты подонок, Савва. Ты меня предал. Ты предал нашу любовь. Ты сломал мою жизнь. Ты слышишь? Сломал!

Мамонтов молчит. Стоит и просто смотрит.

У него под глазами круги, лицо осунувшееся.

Он похудел. Рубашка висит мешком.

Мне почти жаль его. Почти. Но…

Жалость — это не любовь.

Любви я больше не чувствую.

Или чувствую, но ненавижу себя за это.

— Я не отдам тебе детей, — цежу сквозь зубы. — Слышишь? Детей тебе не отдам.

— Я только помочь.., — тихо говорит он.

— Убирайся!

Указываю пальцем на дверь.

— Убирайся со своей помощью. И со своей жалостью. И со своим... со своим ублюдком!

Слово вылетает, и я вижу, как Савва вздрагивает. Как сжимаются его челюсти.

В его глазах — боль. Настоящая. Непритворная.

И мне становится страшно. Не оттого, что он злой. А оттого, что мне всё равно. Или не всё равно? Я сама пока не знаю.

Савва молчит. Кивает, поворачивается и уходит.

Смотрю на дверь, которая закрывается за ним. Слышу его шаги — удаляются, становятся тише.

И вдруг мне хочется побежать за ним.

Закричать: «Постой! Не уходи!». Но…

Я стою как вкопанная. Сжимаю сумку так, что лямка врезается в ладонь.

— Дура, — шепчу себе. — Ты дура, Марина.

Звоню в такси. Выхожу через другой выход. Чтобы не видеть его машину. Чтобы не видеть его. Чтобы не разрыдаться прямо здесь, на больничном крыльце.

В такси равнодушно смотрю в окно.

Дома, деревья, люди. Всё как обычно.

А у меня внутри — конец света.

Таксист что-то говорит, я не слышу.

Киваю, хотя не понимаю о чём.

Мысли далеко. Мысли там, в больнице, где я оставила его одного. Или он оставил меня. Я уже не разбираю.

Дома — тихо. Слишком тихо. Дети, наверное, в своих комнатах, ждут.

Меня встречает экономка. Перекидываемся парой ничего не значащих слов пол здоровье и дела.

Ставлю сумку в прихожей, смотрю на себя в зеркало. Бледная, глаза красные, под глазами круги. Как будто не я — чужая тётка.

Провожу рукой по лицу, поправляю волосы. Надо быть сильной. Ради них. Ради детей.

Прохожу в гостиную. Слышу шёпот на втором этаже. Они знают. Конечно, знают.

— Ребята, идите сюда, — зову, и голос дрожит. Я делаю вдох, выдыхаю. Спокойно. Надо говорить спокойно.

Детвора летит ко мне.

Обнимаю и целую своих птенчиков.

Слава — серьёзный, взрослый.

Ия — с мокрыми волосами, в глазах тревога. Платон и Марк смотрят на меня, как котята, которые чувствуют, что что-то не так.

Машка на руках у няни, улыбается, тянет ко мне руки.

Забираю Машулю, сажусь на диван.

Моя кроха тёплая, еще пахнет молоком и детством.

Прижимаю дочуринку её к себе, чувствуя, как бьётся её маленькое сердечко.

Дети рассаживаются вокруг. Смотрят на меня. Ждут.

Слова не идут.

Открываю рот — и не могу вымолвить ни звука. Как же это сказать? Как объяснить им, что их отец, их герой, их скалолаз — предатель?

— Я должна вам кое-что сказать, — начинаю, и голос срывается. — Ваш отец... он нас предал...

— Мам, — перебивает меня Ия

— Дослушайте, — останавливаю дочь и вижу, как она сжимает губы.

— У него, как это сказать, была чужая женщина. Она родила вашему отцу мальчика. Это ваш... ваш брат.

Слова выходят острыми и колючими.

Чувствую, как они режут не только меня, но и моих детей.